КАРАНТИН И ОХЛАЖДЕНИЕ

Коул

Я кладу штангу на стойку, тяжело дыша; мышцы рук горят самым приятным образом. Бреннан уже кружит у меня за спиной, как стервятник — с полотенцем на шее и бутылкой воды в руке.

— Это уже шестой подход, — тяжело дыша, говорю я. — Пытаешься меня убить?

— Ты сам сказал «еще один». Причем подхода четыре назад. — Он ухмыляется, явно страдая от усталости куда меньше моего.

Я откидываюсь на скамью и тянусь за телефоном — в основном, чтобы потянуть время. На экране мигают два новых сообщения: одно из общего рабочего чата, другое от Энди.

Мой палец тут же тянется к ее сообщению. Она наконец-то ответила на вопрос, который я задал несколько часов назад — чем она занимается в свой выходной.

Энди: Лежу на смертном одре. Приятно было с тобой познакомиться.

Я выпрямляюсь и вытираю лицо футболкой. Она никогда не пишет так драматично, если только не шутит — или не умирает на самом деле.

Я: Ты заболела? Хочешь, я приеду и подниму тебе настроение?

Я добавляю ухмыляющийся смайлик, потому что веду себя немного неуместно. Но еще и потому, что я бы все бросил в ту же секунду, если бы она сказала «да».

Бреннан видит выражение моего лица и стонет.

— Силы небесные. Опять флиртуешь?

— Я не флиртую, — говорю я, ухмыляясь и глядя в телефон. — Просто проверяю, как дела у подруги.

— Она тебе не «подруга». — Он изображает кавычки в воздухе. — Ты уже месяц вздыхаешь по этой девушке, но не хочешь признаваться в этом вслух. Это начинает раздражать.

Я бросаю в него полотенцем.

Энди: Нет. Береги себя. Я на карантине. Тебе эта зараза не нужна.

Как бы не так. Черта с два я позволю ей страдать в одиночестве.

Я: Слишком поздно. Скоро буду. Привезу суп и костюм химзащиты.

Она отвечает не сразу, и я предпочитаю расценивать это как молчаливое согласие. Она позаботилась обо мне после того паршивого дня на работе. Я ни за что не брошу ее страдать одну.

Бреннан не слишком доволен, но я заканчиваю тренировку и иду в душ.

Двадцать минут спустя я стучу в дверь Энди, держа в одной руке пакет с продуктами, в другой — бутылочку сиропа от простуды. По ту сторону лает Биф, и я слышу стон, который, возможно, принадлежит человеку.

— Энди? — зову я.

— Уходи, — раздается жалкий ответ.

Я все равно открываю дверь.

Она лежит на диване, закутавшись в кучу одеял, ее лицо едва видно под горой салфеток и толстовкой, которая полностью ее скрывает. Волосы в беспорядке. Нос красный. Она смотрит на меня так, будто я только что заявился с целой съемочной группой.

— Тебя здесь быть не должно, — хрипит она.

— Очень жаль. Ты использовала слова «смертный одр». Это отменяет все протоколы.

Энди пытается сесть, но безуспешно. Я пересекаю комнату в три шага и помогаю ей принять вертикальное положение, взбивая подушку у нее за спиной, пока она всеми силами пытается мне сопротивляться.

— Ты просто невыносим, — бормочет она.

— А ты выглядишь так, будто подралась с енотом и проиграла.

Она пытается меня шлепнуть, но немного промахивается.

Я достаю из пакета суп в контейнере, имбирный эль, леденцы от кашля, те неоново-зеленые спортивные напитки, которые ей нравятся, и пачку соленых крекеров. Энди смотрит на меня так, будто я ей привиделся.

— Почему ты такой? — мямлит она.

— Очаровательный? Щедрый? Неприлично красивый?

Она прищуривается.

— Ты была рядом со мной, — говорю я уже тише. — На прошлой неделе. После того вызова. Ты просто… приехала. Без вопросов. Так что да, теперь я буду заботиться о тебе. Бесполезно сопротивляться. Это уже происходит, Каллахан.

Энди фыркает и тут же жалеет об этом, хватаясь за голову.

— Ой.

— Видишь? Надо было просто сказать спасибо.

Я устраиваю ее поудобнее с тарелкой супа и лекарствами, а затем сажусь на противоположный конец дивана. Биф немедленно занимает место между нами и кладет свою гигантскую голову мне на бедро, словно я вполне приемлемая замена его хозяину.

Мы перебираем варианты плохих фильмов, пока Энди не издает смутно-одобрительное хрюканье в ответ на одну из предложенных мной романтических комедий девяностых.

— Ты уверена, что это не слишком возбуждающе? — дразню я.

— Заткнись и передай платочки.

— Слушаюсь, мэм.

Я протягиваю ей коробку, а затем бросаю на нее взгляд. Она выглядит несчастной. И крошечной. И несправедливо милой для человека, чей голос звучит так, будто она полоскала горло гравием.

— Ты как там? — спрашиваю я спустя какое-то время.

Энди пожимает плечами.

— Просто простуда. Или грипп. Или вялотекущая чума. Сложно сказать.

— Ну, тебе придется терпеть меня, пока ты полностью не поправишься.

— Помоги мне Господи.

Я ухмыляюсь и накидываю на нее второе одеяло — просто чтобы позлить.

— Всегда пожалуйста.

Ко второму фильму Энди уже свернулась калачиком у меня под боком, спрятав ноги под одеялом и положив голову мне на плечо. Я не шевелюсь. Даже когда у меня немеет рука.

Она дышит размеренно, наконец-то уснула, а я просто сижу и слушаю этот ровный ритм человека, позволившего себе отдохнуть, когда о нем заботятся.

На прошлой неделе она была единственной, кто не отстранился, когда я немного расклеился. Она не пыталась меня починить. Не торопила. Просто осталась рядом.

И теперь настала моя очередь.

В голове эхом звучат недавние слова Бреннана — что-то о том, что я влип, что я уже по уши в ней увяз. И да, он не ошибается. Я влюбляюсь в Энди. Сильно.

Я наблюдаю, как медленно поднимается и опускается ее грудь, как смягчается ее лицо во сне. Когда она бодрствует, в ней чувствуется решительность, но сейчас? Она такая умиротворенная. Уязвимая. Это что-то во мне переворачивает.

И это пугает меня до чертиков.

Потому что я знаю, чего хочу — я хочу ее. Полностью. Никаких игр. Но она возвела вокруг себя такие высокие стены, что я не знаю, впустит ли она меня когда-нибудь. Что, если я уже зашел слишком далеко, а Энди никогда не ответит мне тем же? Что, если я люблю ее, а она не сможет позволить себе полюбить меня в ответ?

Я смещаюсь ровно настолько, чтобы оставить поцелуй на ее макушке.

— Спи крепко, Энди.