НЕВОЗМОЖНО СПАСТИ ВСЕХ

Энди

Я свернулась калачиком на диване, краем глаза наблюдая за каким-то реалити-шоу, от которого тупеешь на глазах, а сама не отрываю взгляда от телефона.

Коул обычно к этому времени уже дает о себе знать. Иногда он присылает какую-нибудь глупость вроде «Передай Бифу привет» или «Как сегодня поживает главная командирша в мире?». Иногда это просто фотография — как та, что Коул прислал вчера: он в пожарной экипировке, с перемазанным лицом, ухмыляется как идиот рядом с каким-то малышом в пластиковой каске пожарного. Ему не свойственна утонченность, но мне это нравится.

Он мне нравится.

Наверное, именно поэтому эта странная тишина ощущается так, словно мне оторвали конечность.

Я бросаю взгляд на часы — почти восемь. Коул говорил, что сегодня работает, но все же. Обычно к этому времени он мне уже что-нибудь пишет. Я набираю сообщение и стираю его трижды, прежде чем остановиться на: «Ты живой?»

Коротко. Никакой навязчивости. Как раз подойдет.

Я бросаю телефон на журнальный столик и возвращаюсь к притворству, будто мне не плевать, кто из богатых домохозяек там сейчас ссорится. Проходит минута. Затем две. Телефон вибрирует.

Коул: Да. Только что вернулся домой.

И это все? Я хмурю брови. Никакой дурацкой шутки. Никаких вопросов о том, чем я занимаюсь.

Я: Все в порядке?

Появляются три точки. Затем исчезают.

И наконец, ответ.

Коул: Тяжелый день на работе. Сейчас не особо в настроении разговаривать. Перенесем нашу встречу?

Я сажусь прямее. Перенесем?

Желудок сводит. Он никогда не бывает… отстраненным. Не со мной. Только не так. Секунду я смотрю на экран, пытаясь решить, не драматизирую ли я, или мне стоит надавить.

И я решаю надавить.

Я: Что-то случилось?

На этот раз Коул отвечает дольше.

Коул: Передозировка фентанилом. Парень не выжил. Я в норме. Просто нужно побыть одному.

Черт. Это жестоко.

Я имею дело с последствиями — холодными, клиническими и уже завершенными. Но Коул? Его работа затрагивает лично. Это он вышибает двери, вбегает в спальни, смотрит людям в глаза, пока они умоляют его спасти их близких. Это он пытается вернуть их к жизни. И когда у него не выходит… он остается с этим грузом.

Что-то внутри меня сжимается.

И я хватаю ключи от машины.

Пятнадцать минут спустя я стою у его дома с ведерком мороженого с кусочками печенья и без какого-либо четкого плана. В другой руке у меня поводок Бифа, потому что я решила, что если заявлюсь с эмоциональной поддержкой и мороженым, это будет то, что нужно.

Я дважды стучу в дверь и жду.

Тишина.

Стучу снова, на этот раз громче.

Когда Коул открывает дверь, на нем нет лица. Не в физическом смысле — он все еще похож на самого себя. Но его глаза потемнели, они кажутся настолько опустошенными, что мне хочется одновременно заплакать и хорошенько его встряхнуть.

— Тебе не обязательно было приезжать, — произносит он тихим голосом.

— Я знаю. — Я поднимаю ведерко с мороженым. — Но я принесла вот это. Так что.

Коул отступает в сторону.

— Ты просто невыносима.

— И тебе это нравится.

Биф вбегает внутрь с таким видом, словно он здесь хозяин, и плюхается в гостиной Коула, будто сегодня самый обычный вечер.

Но это не так.

Коул падает на диван, упирается локтями в колени и опускает голову. Я закрываю дверь и медленно подхожу к нему, словно если я буду двигаться слишком быстро, он убежит. Даже Биф, кажется, чувствует, что что-то не так. Он ложится прямо на ногу Коула.

— Тебе не обязательно говорить, — произношу я, садясь рядом с ним. — Я просто побуду здесь.

Коул не отвечает, просто откидывается назад и проводит обеими руками по лицу. Теперь я вижу, какой груз он на себе тащит, как тот давит ему на плечи. Я придвигаюсь ближе и осторожно протягиваю руку, чтобы погладить его по плечам. Сначала он напрягается, а потом выдыхает так, словно весь день сдерживал дыхание.

— Ему было шестнадцать, — говорит Коул хриплым голосом. — Мы приехали слишком поздно.

Я продолжаю гладить, делая медленные круговые движения.

— Мне так жаль, — произношу я.

— Я все думаю… что, если бы нам позвонили раньше? Что, если…

— Коул. — Я соскальзываю с дивана и опускаюсь на колени между его ног, заставляя посмотреть на меня. — Ты сделал все, что мог.

Его челюсти сжимаются, но он не спорит. Просто прижимается лбом к моему лбу, словно держится из последних сил.

— Ненавижу эту часть работы, — шепчет он.

— Я знаю.

Я обнимаю его, обхватывая за талию и крепко прижимая к себе. Он обнимает меня в ответ так, словно боится, что я исчезну.

— Ты не можешь спасти всех, — бормочу я.

— Я хотел спасти его.

Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце.

— Это не твоя вина.

Долгое время мы просто сидим вот так. Никаких слов. Никакого шума, кроме сопения Бифа неподалеку и ровного стука сердца Коула.

В конце концов он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Спасибо, что приехала.

Я улыбаюсь, хоть и с грустью.

— Всегда пожалуйста.

Я мягко целую его в губы, и он позволяет мне это сделать.

— Хочешь мороженого? — спрашиваю я.

— Давай. — На его губах появляется легкая, печальная улыбка.

Я поднимаюсь на ноги и иду на кухню. Это занимает пару минут, но, открыв кучу шкафчиков и ящиков, я нахожу пиалы и ложки.

Я возвращаюсь с двумя порциями мороженого, но глаза Коула закрыты. Его голова покоится на спинке дивана, и мне не хочется его будить. Я возвращаюсь на кухню, ставлю его пиалу с мороженым в морозилку, а со своей сажусь на другой конец дивана. Я тихо ем, наблюдая за ним.

Коул никогда не показывал, что работа отнимает у него так много сил — он всегда улыбался и излучал непринужденное обаяние, поэтому странно видеть его в таком состоянии.

Кажется, что он взвалил на себя непосильный груз, и это даже немного тревожно.

Что-то щемит у меня в груди. Биф смотрит на меня грустными глазами. Я не понимаю, как собаки могут быть настолько проницательными.

— Я знаю, — говорю я, поглаживая пса по голове.

Спустя мгновение я встаю и завариваю кружку чая. Не потому, что Коул просил, а потому, что мне кажется, это то, что делают в таких ситуациях. Я приношу кружку, мягко касаясь его руки.

Он шевелится, сонно моргая, и одаривает меня усталой улыбкой.

— Спасибо.

— Выпей, а потом иди в душ, — говорю я ему. — Горячая вода помогает.

Я как бы придумываю все это на ходу. Если честно, я не в своей тарелке. Я не привыкла, чтобы люди полагались на меня. Не говоря уже о том, что это Коул, который по сути — настоящий супергерой. Тяжело видеть его таким потрясенным, и я хочу сделать все возможное, чтобы помочь. Меня обычно успокаивает горячий душ, поэтому я пытаюсь уговорить Коула сделать это.

Он не спорит, просто медленно поднимается и уходит в ванную.

Я навожу порядок на кухне и стараюсь делать вид, будто это нормально. Будто люди постоянно делают подобные вещи друг для друга. Это странно — быть нужной. Я привыкла быть той, кого люди избегают, пока им не понадобится что-то клинически стерильное. Вот тут я в своей стихии.

Но это? Это совсем другое.

Спустя какое-то время Коул выходит с влажными волосами, раскрасневшимся от горячей воды лицом, одетый в футболку и спортивные штаны.

Я сижу на краю его кровати, когда он входит, и он ничего не говорит — просто забирается ко мне, натягивает одеяло и притягивает меня к себе так, словно нуждается в моем присутствии.

Коул обнимает меня одной своей большой рукой, и моя голова опускается ему на грудь.

— Останься, — шепчет он.

У меня перехватывает горло.

— Хорошо, — произношу я.

И остаюсь.