ГЛАВА 10

Исадора

Настоящее

Жар падает мне на лицо, яркий свет пронзает пустоту. Я хмурюсь и прикрываю глаза, отворачиваясь от открытого окна, через которое льётся солнечный свет. Часы рядом показывают без десяти семь, и я стону из-за небольшой недосыпанной минуты, однако не чувствую себя измотанной так, как обычно, когда просыпаюсь дома. Шея не затекла, как и спина — так, как это иногда бывает после сна на матрасе, похожем на картон, у тёти Мидж.

Такое ощущение, будто всю ночь я спала на облаках.

Зевая и потягиваясь, я переворачиваюсь в постели и выключаю будильник, который ещё даже не успел сработать. Я не помню, когда в последний раз просыпалась настолько расслабленной. Наверное, тогда, когда я поскользнулась на пирсе и упала на плечо. Врач дал тёте Мидж какие-то сильные тайленолы, которые вырубили меня на несколько часов, и, когда я проснулась, было ощущение, будто я спала несколько дней.

Я встаю с кровати, беру чистую одежду и иду в ванную. Запершись внутри, включаю воду для душа, давая ей нагреться, пока чищу зубы и пользуюсь нитью. Стоя перед зеркалом, я скрещиваю руки, чтобы снять футболку через голову, и бросаю её на пол рядом с собой. Возможно, дело в свете ванной, но шрамы на моих предплечьях кажутся ещё заметнее, чем раньше. Тонкие, крошечные линии, неровно расположенные — там, где я месяцами резала себя. Конечно, это было после того, что случилось. До этого я бы не дошла до такого уровня само-повреждений. Может, изредка один порез, просто чтобы сбросить напряжение, когда в школе становилось тяжело, но не так.

Мы просто немного развлекаемся.

Ты такая красивая.

Я закрываю глаза на непрошеную ложь, отдающуюся эхом в голове.

Нет, нет, нет. Не сейчас.

Никто не узнает.

Образы вспыхивают в мозгу, пока разум лихорадочно ищет какое-нибудь отвлечение.

Стиснув зубы, я качаю головой, и голос воспоминаний растворяется в постоянном гуле воды, льющейся из душа. Пар застилает стеклянную дверь, и я вхожу внутрь, позволяя теплу воды унести меня к образу фотографии, которую я видела прошлой ночью.

Люциан.

Я не могла перестать думать об этом. О нём. О том, каким я его тогда представляла, а не о том придурке, которого встретила в коридоре. Хотя, возможно, он всегда был таким. На фотографии он определённо не выглядел счастливым. На самом деле он выглядел очень несчастным.

Почти призрачным. Словно он умолял, чтобы его освободили.

Я быстро моюсь и вытираюсь, не утруждая себя укладкой или прихорашиванием волос. Кроме подводки для глаз время от времени, я почти не пользуюсь косметикой. Моя бронзовая кожа, как говорят, от отца, хотя я и понятия не имею, как он выглядел. У мамы никогда не было его фотографий, она никогда о нём не говорила — вообще, и тётя Мидж тоже. Каждый раз, когда я спрашивала о нём, получала короткий и сжатый ответ и ещё более быстрый перевод темы.

Мне никогда не было понятно, как мама могла так сильно его ненавидеть, что даже после его смерти, после того как его больше не было рядом, чтобы вызывать у неё отвращение, она всё равно не могла сказать о нём ни одного хорошего слова, но такова Дженни Куинн. Самая злобная, поверхностная и эгоистичная женщина, какую я когда-либо встречала.

Я быстро одеваюсь, затем иду вниз за чашкой кофе и чем-нибудь лёгким. Завтрак никогда не был моей сильной стороной, так что обжорский набор еды, ожидающий меня, когда я прихожу в столовую, оказывается неожиданностью.

Хосе, другой повар по сравнению с прошлым вечером, отодвигает мой стул, на губах у него растягивается лисья улыбка. Он так и не назвал мне своё имя — это просто то, что вышито на его форме, и когда я сажусь, он подмигивает, прежде чем провести пальцем по моей щеке.

О нет.

Я делаю всё возможное, чтобы придать лицу нейтральное выражение и не выглядеть полностью выбитой из колеи этим жестом, но этот парень напоминает мне главаря картеля — с его зачёсанными назад волосами и шевронными усами.

— Спасибо, — говорю я почти шёпотом, когда он уходит, всё это время не сводя с меня взгляда. Тётя Мидж всегда говорила, что моё лицо — магнит для неприятностей, притягивающий плохих парней, чьё воображение ограничено мозгом между их бёдрами.

Её слова, не мои.

Парни всегда вели себя со мной так — как волки, чьи намерения всегда кажутся прозрачными за широкими улыбками. Или, может быть, я просто в последнее время стала лучше это распознавать. К несчастью для Хосе, или как там его, я не так наивна, как Красная Шапочка, так что даже идеально заваренный кофе из френч-пресса, поставленный передо мной, не заслужит того внимания, которого он, по-видимому, ищет.

Дождавшись, пока он исчезнет из виду, я беру датскую булочку с изобилия еды и отодвигаю в сторону большую тарелку с яйцами, беконом и тостами, с горкой панкейков.

Кто, чёрт возьми, способен съесть столько за один присест? Будь я тётей Мидж, я бы запихнула всё это в один из многочисленных пластиковых пакетов Ziploc, которые она часто носит в сумке, на те редкие случаи, когда мы ходим в ресторан. Привычка, которой она известна в Темпест-Коув. Настолько, что официантки в одном ресторане часто оставляют для неё пакет прямо на столе.

Когда я допиваю последний глоток кофе, в столовую входит Джулия, закатывая глаза, пока подходит.

— Похоже, Хосе нашёл новый объект любви. Ты закончила есть?

— Да. Думаю, я не съедаю столько даже за неделю.

Покачав головой, она хватает кусок бекона и жуёт его, собирая многочисленные тарелки.

— Его мама, по-видимости, сказала ему, что самый быстрый путь к сердцу женщины — это чрезмерный завтрак, который один человек просто не в состоянии осилить.

С усмешкой я помогаю ей собрать

тарелки, наблюдая, как она соскребает фрукты и йогурт на ту же тарелку, что и яйца с панкейками.

— Жаль выбрасывать столько еды.

— Званые ужины — это худшее. Этим остатком можно было бы накормить целую деревню. Там, откуда я родом? Дрались бы за право доесть.

— Должно быть, тяжело было жить на улице.

— Зимы были самыми тяжёлыми. Приходилось почти всё время оставаться в приютах, просто чтобы согреться. Но Джеки с этим справлялась, — лёгкая улыбка озаряет её лицо, и я догадываюсь, что она говорит о своей дочери. — Она всегда просыпалась по утрам и спрашивала: «Мамочка, в какие приключения мы сегодня отправимся?»

— Ты, должно быть, скучаешь по ней, пока она в школе.

— Да. Но… у неё будет жизнь, которой у меня никогда не было. Она станет важной. Уважаемой. Блэкторн — уважаемое имя в такого рода местах.

Под «такого рода местами» она имеет в виду где угодно, только не Темпест-Коув. По сути, везде, где у людей столько же денег, сколько у Блэкторнов, и где их не ослепляют сплетни.

— Слушай, я проснулась ночью, и дверь была приоткрыта. Я забыла её запереть.

— Я не хотела тебя напугать. Просто иногда Люциан ходит во сне. В этом месте бывает не по себе, когда видишь, как он проходит мимо твоей спальни. Он выглядит как зомби или что-то в этом роде. Совсем не в себе.

— Значит, он полностью отключается?

— Однажды я окликнула его, не понимая, что он спит, — она ставит посуду на поднос, которым Хосе, должно быть, пользовался, подавая завтрак. — Он очень медленно повернулся и посмотрел на меня, словно решал, что делать, а потом пошёл дальше по коридору. Но от того, как он на меня посмотрел, у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Звучит как что-то из «Экзорциста».

— Макаио думает, что ему снятся кошмары, из-за того времени, которое он провёл в психиатрической клинике, — она качает головой, отмахиваясь. — Не то чтобы я хотела сплетничать об этом. Забудь, что я сказала. Прости.

— Макаио, тот здоровяк?

— Телохранитель Люциана. — ямочки на её щеке, когда она пытается скрыть улыбку, подсказывают мне, что для неё он не просто телохранитель, но я не лезу с расспросами.

— В любом случае, лучше просто не открывать дверь.

— И запирать её, — я киваю в сторону тарелок, которые она сложила на поднос, еда перемешана в одну большую кучу. — Тебе нужна помощь с этим?

— Нет. Наверное, тебе лучше не сталкиваться с Хосе на кухне. Он любит распускать руки.

— А. Да, пожалуй, воздержусь.

— Тогда увидимся позже.

К тому моменту, как я добираюсь до лифта, уже почти половина девятого, и я надеюсь, что миссис Блэкторн выспалась достаточно и ей не понадобится ещё один дневной сон, потому что мысль о том, чтобы сидеть в комнате с куклами и пялиться в стены, настолько тягостна, что хочется выцарапать себе глаза.

Двери лифта открываются, и передо мной оказывается Рэнд, который, выходя из кабины, одаривает меня лишь половинной улыбкой.

— Надеюсь, вы хорошо спали?

— Да, спасибо. Лучший сон за долгое время.

— Очень хорошо. А ваш первый день с миссис Блэкторн?

— Без происшествий.

Какое преуменьшение.

— Я подумал, возможно, сегодня вы могли бы сводить её в музыкальную комнату. Ей бы очень понравилось послушать, как вы играете.

— Конечно, могу.

— Прекрасно. — Сложив руки за спиной, он поворачивается ко мне, когда я вхожу в лифт. — У Мастера сегодня важные встречи, так что лучше, чтобы Лаура не была в пределах слышимости. Она никогда не любила деловые разговоры.

— Я её развлеку.

Коротко кивнув, он уходит, а я нажимаю кнопку второго этажа. Двери открываются в знакомую комнату с куклами — ту самую, которую я после вчерашнего начала опасаться, — но глубокий, насыщенный смех, который я слышу, — хороший знак.

Я иду на звук и оказываюсь в самой роскошной спальне, которую когда-либо видела. Тёмная, богатая деревянная мебель с золотой отделкой, картины херувимов и богинь на стенах и потолках, пышная зелень, расставленная по всему просторному помещению. Пожалуй, единственная комната в этом месте, наполненная жизнью.

Рядом с Лаурой, сидящей в инвалидном кресле, стоит мужчина и даёт ей послушать сердце через стетоскоп.

— Ровное, как метроном, — он вынимает ушные наконечники и вешает прибор себе на шею. — За исключением лёгкого трепета, когда я коснулся вашей руки.

С кроткой улыбкой она делает вид, что отталкивает его.

— Ох, перестаньте, вы старый сердцеед, — её взгляд останавливается на мне в дверях, и она машет мне рукой. — Майкл, это моя нянька, Изабелла.

— Вообще-то Исадора, — я протягиваю ему руку, и, когда он наклоняется, чтобы поцеловать её, я прочищаю горло. Желание отдёрнуть руку дёргает мышцы. — Я её компаньон.

— Счастливая девушка. Я много лет хотел быть её компаньоном. Упрямая женщина до сих пор мне отказывает.

Порыв смеха вырывается у Лауры, и она прижимает руку к груди.

— Вы бесстыдник, Майкл.

— Вы, должно быть, врач?

Нахмурившись, он наклоняет голову.

— И с чего вы это взяли?

Очередной взрыв смеха — на этот раз от них обоих одновременно, заставляет меня чувствовать себя маленькой и глупой.

— Я просто подшучиваю над вами, дорогая, да. Я её давний врач и друг семьи. Доктор Пауэлл, — он бросает взгляд на часы и фыркает. — И боюсь, если я не прерву это прямо сейчас, опоздаю на следующий приём.

— Вы мне изменяете? — кокетливая трель в голосе Лауры болезненна для слуха, или, возможно, я просто не привыкла к таким играм. С тётей Мидж никто не флиртовал, даже рыбаки, которые месяцами в море. Не то чтобы она была непривлекательной женщиной. Думаю, в лучшие годы она была бы настоящей находкой, но она никогда не терпела такого поведения от мужчин.

— Вы же знаете, я предан только вам, леди Блэкторн, — как и со мной, он наклоняется и целует тыльную сторону её руки. — До следующей встречи.

— Я обязательно надену что-нибудь… приличное в следующий раз, — малиновый оттенок помады размазан в уголке её губ, а розовый румянец нанесён слишком низко на бледные щёки, словно она торопилась. — Больше никаких неожиданных визитов.

— Обещаю. И я передал Нелл новую формулу. Я отправил её сегодня утром забрать рецепт для вас.

— Превосходно.

Я натягиваю сдержанную улыбку, когда он проходит мимо, и, как только он выходит из комнаты, замечаю, что блеск в её глазах тут же тускнеет.

— Я хотела бы сводить вас в музыкальную комнату. Немного поиграть. Вам бы это понравилось?

— Не знаю, — она складывает руки на коленях и отводит от меня взгляд. — Пожалуй, мне лучше снова лечь в постель.

— Тогда без Шопена?

— Ты знаешь Шопена? — краем глаза она оценивающе смотрит на меня. — Мне в это трудно поверить.

— Что ж, думаю, вам придётся пойти со мной, чтобы убедиться, не так ли?

Резкий выдох вырывается у неё через нос, и она закатывает глаза.

— Если ты настаиваешь. А потом я хочу, чтобы ты уложила меня в постель.

Взявшись за ручки её инвалидного кресла, я внутренне стону при мысли об ещё одном длинном и скучном дне, проведённом за подсчётом её кукол.