Юля

Дорога в Багряную заводь пролетела одним долгим, тягучим вздохом облегчения. Макс был здесь, рядом, его профиль четко вырисовывался на фоне бледнеющего неба, и я наконец-то чувствовала себя в безопасности. Эта мысль согревала лучше любого пледа. Я машинально поднесла ладонь к шее, туда, где совсем недавно пульсировала дикая боль от его укуса. Сейчас под пальцами ощущалась лишь чуть бугристая, но совершенно зажившая кожа — метка больше не саднила, будто и не было всего того ужаса в пещере. За окном автомобиля мелькали верхушки вековых сосен. Полную, холодную луну, что всю ночь тайно сопровождала нас, прогнали первые робкие лучи солнца. Небо, высокое и прозрачное, наливалось акварельной голубизной, обещая ясный, морозный день. Стекло слегка вибрировало от встречного ветра, и этот звук казался музыкой свободы. Я посмотрела на Макса: спина прямая, взгляд устремлен на дорогу, а все внимание, казалось, сосредоточено только на мне. Он то и дело бросал на меня короткие, цепкие взгляды, словно проверяя, не рассыпалась ли я на части. Я чувствовала это кожей, каждой клеточкой, ставшей вдруг невероятно чувствительной. Там, за его каменной маской и стальными мышцами, кипела такая боль, что у меня самой сердце сжималось в тугой, болезненный комок.

Собрав остатки смелости в кулак, я, наконец, решилась нарушить тишину. Слова давались тяжело, но я должна была их произнести. — Максим, — мой голос дрогнул, и я опустила взгляд на свои руки, теребящие край куртки. — Я так сочувствую тому, что ты потерял брата... — я запнулась, подбирая верные, самые честные слова. — Не этого, чужого. А настоящего Савелия. Того, кого ты растил и защищал. Мне... мне так жаль, что я не успела его узнать. В салоне автомобиля повисла тишина. Я боялась поднять взгляд. — Он был отличным парнем, — наконец выдохнул Макс, и в его голосе послышалась такая щемящая, светлая грусть, что у меня защипало в носу. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной. Его пальцы, лежащие на руле, заметно побелели, сжав черную оплетку так, будто это была единственная ниточка, удерживающая его от падения. — Я так привык заботиться о нем, опекать, оберегать от всех невзгод... что проглядел самое главное. — Он горько хмыкнул. — Я ведь даже не сразу понял, что это не он. Думал, дурак... думал, мой братишка наконец-то окреп, повзрослел, завел себе друзей. Я тешил себя мыслью, что все эти крутые перемены в нем... — Не надо, — я резко подалась вперед и накрыла его ладонь своей, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Его рука была напряжена, как стальной канат. — Послушай меня. Ты ни в чем не виноват. Слышишь? Ни в чем! Назар, Тим, даже твоя мать, которая знала его с пеленок — никто, слышишь, НИКТО этого не заметил! Все мы взрослеем, меняемся. Это нормально. Кто же мог подумать, что угроза придет из какого-то параллельного мира, где существуют такие же, как мы, близнецы? Это же за гранью безумия... — Было безумием, — перебил он меня тихо, но весомо. — Пока Лика не сумела запустить эти врата и не открыла портал. Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, мутная волна противоречий. — Я не хочу ее оправдывать, правда, — начала я медленно, старательно подбирая слова. — Но... то, что Лика успела рассказать мне за время нашего заточения... Макс, это ужас. Просто нечеловеческий ужас. Они там до сих пор воюют. Понимаешь? Уже много лет. Наши с тобой ровесники родились и выросли в катакомбах под обстрелами. Они такого навидались, что нам с тобой и в страшном сне не приснится. В том мире люди победили и устроили против оборотней настоящий, хладнокровный геноцид. — Я сглотнула, чувствуя, как от собственных слов по коже бегут мурашки. — Можем ли мы винить их за желание спасти последних выживших? Спасти своих детей любой ценой? Мои глаза наполнились влагой, и я почувствовала, как на мою ладонь легла его рука — большая, теплая, невероятно надежная. Он накрыл мои дрожащие пальцы, и от этого простого жеста по венам разлилось спокойствие. — Мы с Арсением уже все обсудили, — его голос звучал твердо. — Мы поможем всем переселенцам. Обустроим их в нашем мире. Отстроим отдельное поселение, больницы, школы, всем дадим достойную жизнь и работу. Примем столько переселенцев, сколько потребуется. — Он сделал паузу, и его глаза загорелись стальной решимостью. — Но те, кто уже успел натворить здесь дел, кто пролил кровь на нашей земле — те пойдут под суд. И понесут наказание по всей строгости. Это будет справедливо. Я с благодарностью сжала его пальцы, ощущая, какая от него исходит сила и уверенность. — Спасибо тебе, — прошептала я, глядя на него снизу вверх. — Спасибо, что не бросаешь их. Что пытаешься понять. Это действительно будет по-честному. Макс чуть заметно кивнул, не сводя глаз с дороги. — Я Альфа, — просто сказал он. — Мой долг — заботиться о членах стаи. Обо всех, кто нуждается в защите. Я не выдержала. Тихо рассмеявшись сквозь слезы, которые все-таки покатились из глаз, я подалась к нему и коснулась губами его щеки — колючей, пахнущей морозом и лесом, им. — Мой самый серьезный, самый честный и самый любимый Альфа, — прошептала я, оставив на его щеке еще один поцелуй. Макс на мгновение повернул голову, и в его глазах, наконец-то, вместо льда появилось тепло. Он быстро, словно боясь спугнуть момент, поцеловал меня в висок. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, и ветер за окном, кажется, стих, чтобы не мешать этим словам.

* * *

Машина плавно вкатилась в распахнутые кованые ворота Багряной заводи, и я невольно прильнула к стеклу, как ребенок, впервые увидевший чудо. Особняк встречал нас теплым янтарным светом окон, отражающимся в утреннем инее, что хрусталем осел на ветвях вековых дубов, обрамляющих подъездную аллею. Гравий приветственно хрустел под колесами, и этот звук казался мне музыкой возвращения домой. Макс заглушил двигатель, и в наступившей тишине было слышно только, как где-то в глубине парка радостно перекликаются проснувшиеся птицы. Я выдохнула — впервые за последние сутки позволив себе расслабиться по-настоящему. На крыльце показались две фигуры. Дуняша, в своем неизменном клетчатом фартуке поверх теплого свитера, суетливо поправляла седые волосы, убранные в тугой пучок. А рядом с ней... Я замерла, боясь поверить своим глазам. Денис! Он стоял, щурясь на яркое, хоть и холодное солнце, и улыбался. Улыбался открыто, по-детски счастливо, совсем не так, как в нашу последнюю встречу, когда он, испуганный и загнанный, шарахался от каждого оборотня. И выглядел брат... потрясающе! Исчезла та болезненная, прозрачная худоба, что разрывала мне сердце. Скулы по-прежнему были очерчены, но на щеках появился здоровый, деревенский румянец. Он напоминал сытого котенка, которого наконец-то откормили сметаной. Я выскочила из машины, даже не дождавшись, пока Макс откроет мне дверь, и в следующую секунду в меня врезался вихрь по имени Денис. — Юлька! — заорал он так, что, наверное, вороны с ближайших сосен попадали. — Юлька! Как же я скучал! Он буквально влетел в мои объятия, едва не сбив с ног, и я, рассмеявшись сквозь мгновенно набежавшие слезы, стиснула его изо всех сил. Вдыхала запах его волос, чувствовала, как колотится его сердце — живое, здоровое сердце моего младшего брата. — Дениска... — шептала я, гладя его по спине, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Я тоже скучала. И больше... — Больше мы ее никуда не отпустим, — раздался над нами низкий, уверенный голос Макса. Я подняла мокрые глаза и увидела, как Макс, подойдя к нам, любя, почти по-отечески, взъерошил Денису волосы своей огромной ладонью. И случилось чудо — мой брат не отдернулся, не спрятался за мою спину, как делал раньше при виде любого оборотня, тем более Альфы. Он поднял голову и улыбнулся Максу в ответ светло и доверчиво, щурясь на солнце. В его взгляде читалось не просто отсутствие страха, а настоящее уважение и даже какой-то восторженный блеск, словно перед ним стоял супергерой из комиксов. — Здорово, парень, — кивнул ему Макс, и Денис просиял еще сильнее. — Здравствуйте... — выдохнул он, и в этом «вы» слышалась не робость, а почтение. Евдокия не выдержала. Все это время она стояла чуть поодаль, нервно теребя край фартука, вытирая о него вспотевшие от волнения ладони. А теперь шагнула ко мне, разведя руки в стороны, и я утонула в ее объятиях — пахнущих специями, выпечкой и тем самым невыразимым уютом, который бывает только в доме, где тебя любят и ждут. — Вернулась... — голос ее дрогнул, она прижимала меня к своей пышной груди, гладила по голове, как бабушка в детстве. — Вернулась наша девочка. А я знала, верила... Я молилась за тебя, Юленька. Каждую ночь свечку ставила... — Дуняша... — попыталась я улыбнуться, но голос предательски дрожал. — Не надо... пожалуйста, не плачь... Все же хорошо... Но у самой слезы градом катились по щекам, и я уткнулась носом в ее теплое плечо, чувствуя себя маленькой и защищенной, как за каменной стеной. Тишину утра разорвал посторонний звук — шуршание шин по гравию. Мы обернулись. К особняку, вслед за нами, подъезжала машина скорой помощи — белая, с мигалкой, которая уже не мигала, уставшая после долгой дороги. Дверцы распахнулись почти бесшумно. Из кабины вышел Тимур — бледный, осунувшийся, с красными от бессонной ночи глазами. Двое крепких мужчин в синей медицинской форме ловко разложили каталку, и я увидела носилки, которые они бережно, словно величайшую драгоценность, извлекли из салона. Назар на них лежал неподвижно, укрытый одеялом до самого подбородка. Лицо — белее мела, с синевой под закрытыми глазами, на носу и рту — кислородная маска, которая с шипением подавала воздух. Рядом с носилками, прикрепленная к стойке, висела капельница, и из нее в вену Назара тонкой струйкой стекала голубоватая жидкость — необычная, переливающаяся, словно светящаяся изнутри. Мир замер на мгновение. А потом дверь особняка с грохотом распахнулась. Лина выбежала на порог, в одном тонком платье, босиком, видимо, даже не обувшись, когда увидела в окно подъезжающую машину. Ее волосы растрепались, глаза — огромные, испуганные, полные ужаса — впились в фигуру на носилках. Она замерла на секунду, и ее ладони взлетели ко рту, зажимая готовый вырваться крик. А потом в ней что-то оборвалось. Пала последняя преграда, что держала ее голос в заточении столько долгих, мучительных месяцев. — Назар! — этот крик вырвался из самого ее нутра, тихий, хриплый, сорванный, но такой отчетливый в утренней тишине. — Назарушка! Она побежала к нему, не чувствуя холода гравия под босыми ногами, не замечая ничего вокруг. Упала на колени прямо у носилок, вцепилась в его безвольно лежащую руку, прижалась щекой к его холодным пальцам. — Я здесь... — голос ее срывался, тонул в слезах, что градом катились по ее щекам, падая на одеяло. — Я с тобой, слышишь? Назар... пожалуйста... я здесь... Мы все застыли, боясь дышать. Дуняша прижала ладонь к груди, Тимур, стоящий рядом с машиной, смотрел на эту сцену с болью и надеждой во взгляде. Денис прижался ко мне, и я обняла его за плечи, чувствуя, как он вздрагивает. Макс стоял рядом, положив руку мне на талию, и я ощущала его спокойную силу. И тут веки Назара дрогнули. Медленно, с невероятным трудом, словно поднимая многотонные камни, он приоткрыл глаза. Мутные, невидящие поначалу, но когда они сфокусировались на склоненном над ним заплаканном лице Лины, в них мелькнул слабый, но живой огонек. Его пальцы чуть шевельнулись в ее руке — едва заметное, но такое красноречивое движение. Врач — немолодой уже мужчина с усталым, но довольным лицом — подошел ближе и положил руку на плечо Лине, пытаясь ее успокоить. — Не переживайте так, девушка, — сказал он мягко, но уверенно. — Все будет хорошо. Он пока очень слаб, это правда. Но худшее, — он кивнул на капельницу с голубоватой жидкостью, — худшее позади. С этими новыми технологиями... — он покачал головой, словно сам до конца не веря в чудо. — С ним точно все будет хорошо. — Что это за технология? — шепотом спросила я у Макса, завороженно глядя, как медсестра поправляет капельницу. Макс чуть наклонился ко мне, и на его лице, таком уставшем и серьезном, вдруг появилась та самая загадочная, чуть хитрая улыбка, от которой у меня сердце забилось чаще. — Не все из переселенцев были согласны с военной диктатурой и их кровавым планом по внедрению в наш мир, — тихо сказал он. — Когда мы с Арсением предложили им поддержку и новую, мирную жизнь... — он сделал паузу, глядя, как Лина гладит Назара по щеке. — Нам охотно помогли после сражения. Очень многие. И их технологии... — он кивнул в сторону голубоватой капельницы. — Они работали над ускоренной регенерацией тканей много лет. В их мире это была необходимость для выживания. А здесь... — он сжал мою руку. — Здесь эта разработка спасла Назару жизнь. Если бы не она... Считай, с того света парня достали.

* * *

Вечер опустился на Багряную заводь синими сумерками, заглушив последние отблески заката за макушками сосен. В особняке было тепло и тихо, только где-то внизу Евдокия гремела посудой, да из комнаты Дениса доносилась тихая музыка. Я стояла у двери своей прежней спальни, уже положив ладонь на холодную бронзовую ручку, когда позади раздались знакомые шаги.

— Юля.

Голос Макса прозвучал низко, чуть хрипловато от усталости, но в нем было столько невысказанного, что я замерла, так и не повернув ручку. Он подошел почти вплотную, и я кожей спины ощутила жар его тела, исходящий, словно от большой печи.

— Юля… — повторил он тише, и его ладони легли мне на плечи, разворачивая к себе. — Если ты захочешь личного пространства... или отдохнуть от меня, эта комната всегда будет для тебя открыта. — Он говорил серьезно, но в глубине его голубых глаз плескалась такая тревога, такая боязнь отказа, что у меня сжалось сердце. — Но сейчас... я очень хотел бы, чтобы ты была ко мне как можно ближе. После этой долгой разлуки я, как одержимый, нуждаюсь в тебе… Не могу без тебя дышать.

Я молча подняла руку и коснулась его щеки — колючей, небритой, теплой. Пальцы слегка дрожали, но не от страха. От предвкушения. От того, что внутри меня, в самой крови, пульсировало древнее, первобытное, неумолимое желание принадлежать этому мужчине полностью, без остатка.

Метка на моей шее, оставленная им, уже не болела, но словно жила своей отдельной жизнью — она пульсировала в такт моему сердцу, напоминая, что теперь мы связаны навечно. И гормоны, разогретые близостью Альфы, несмотря на валившую с ног усталость, требовали одного — довести начатое до конца.

— Я тоже этого хочу, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Больше всего на свете.

Макс шумно выдохнул, словно сбросил с плеч непомерный груз. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел в свою спальню. В нашу спальню.

Час спустя я стояла посреди этой самой спальни, и сердце мое колотилось где-то в горле. Я только что вышла из ванной, от которой еще поднимался пар, смешанный с ароматом дорогого шампуня. На мне был только тонкий шелковый халатик цвета цветущей вишни — Евдокия заботливо повесила его на дверной крючок, словно знала, что прежняя одежда мне сегодня не понадобится.

Халат струился по телу, касаясь кожи невесомым прикосновением, и под ним не было ровным счетом ничего. Я чувствовала себя обнаженной даже сквозь эту тонкую ткань. Каждый мой шаг по мягкому ковру отдавался дрожью в коленях. Я волновалась так, что, казалось, еще немного — и взорвусь.

Макс уже был здесь.

Он лежал на огромной кровати, застеленной темным бельем, расслабленно откинувшись на подушки. Довольный, как огромный хищный зверь посреди саванны после удачной охоты. На нем были только свободные домашние джинсы, низко сидящие на бедрах, а торс — обнажен. И от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Боже, какой же он был красивый. Сильный, безупречный, словно высеченный из камня великим скульптором. Широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса, которые хотелось трогать бесконечно. И даже шрамы — свежие, розовые, с запекшейся корочкой от ран, полученных в недавней битве — не портили его, а делали еще более мужественным, настоящим воином, моим защитником.

Его взгляд, когда он увидел меня, был подобен физическому прикосновению. Горячий, жадный, он скользнул от моих еще влажных волос, рассыпанных по плечам, вниз по шее, задержался на кружевном вырезе халата, ниже, по бедрам, по ногам... Я чувствовала этот взгляд каждой клеточкой, и от него по коже побежали мурашки, а внизу живота разлился томительный, сладкий жар.

Макс жадно сглотнул. Кадык на его мощной шее дернулся.

— Иди ко мне, — позвал он хрипло, протягивая руку.

И я пошла. Все стеснение, вся робость, что еще теплились где-то в уголках сознания, испарились в одно мгновение, сгорели в пламени его взгляда. Я шагнула к кровати, ловко забралась на нее, и, прежде чем успела передумать, оседлала его бедра, оказавшись сверху. Мои руки сами обвили крепкую мужскую шею, пальцы зарылись в еще влажные после душа волосы на затылке.

— Если бы ты знала, — выдохнул Макс, и его руки тут же легли мне на талию, сжимая, поглаживая, обжигая даже сквозь шелк. — Если бы ты знала, как сильно я тосковал по тебе... Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тосковала по тебе еще больше, — простонала я в ответ, запрокидывая голову и подставляя шею, когда его губы жадно припали к тому месту, где билась голубая жилка. — Ты был в каждом моем сне, Макс. Каждую ночь...

Он целовал меня жадно, ненасытно, словно пытаясь напиться мной, наверстать все дни разлуки. Его губы обжигали, язык дразнил, зубы слегка прикусывали кожу, заставляя меня выгибаться и тихо постанывать от удовольствия. Мужские руки тем временем скользили по моей спине, разгоняя волны жара, спускались все ниже, прижимая меня к нему теснее.

Я чувствовала, как подо мной напрягаются стальные мышцы его бедер, как сильно бьется его сердце навстречу моему.

Наши взгляды встретились. Его голубые глаза сейчас горели золотом — искры плясали в глубине зрачков, выдавая с трудом сдерживаемого зверя.

— И что же ты видела в этих снах? — прошептал он, и его голос прозвучал низко, опасно, завораживающе. — Чего желала?

Я не успела ответить. В следующее мгновение мир перевернулся — Макс одним ловким, текучим движением перекатился, опрокидывая меня на спину, и теперь я лежала под ним, утопая в мягких подушках, а он нависал сверху, заслоняя собой свет.

Шелковый халат, и без того едва державшийся на плечах, соскользнул окончательно, обнажая грудь. Я даже не попыталась его придержать. Наоборот, хотелось сбросить эту последнюю преграду, остаться наедине с желанным мужчиной, кожей к коже.

Макс замер на мгновение, и его взгляд, полный обожания и дикого, первобытного голода, впился в мое тело.

— Какая же ты красивая... — выдохнул он, и в этом выдохе было столько благоговения, что у меня защипало в глазах.

Он склонился ниже, и его губы коснулись моей груди — легко, едва ощутимо, дразня. Я выгнулась дугой, вцепившись руками в его плечи, чувствуя под подушечками пальцев гладкую горячую кожу и бугрящиеся мышцы. Его поцелуи становились все откровеннее, смелее, они опускались все ниже, оставляя на моем теле огненные дорожки.

— Этого... — прошептал он между поцелуями, касаясь губами живота. — И этого...

Горячая ладонь скользнула по внешней стороне бедра, обжигая, поглаживая, поднимаясь все выше. А потом — медленно, невыносимо медленно — переместилась на внутреннюю поверхность. Кожа там была особенно чувствительной, и от его прикосновения по мне пробежала крупная дрожь. Я закусила губу, чтобы не застонать слишком громко.

Ловкие пальцы поднимались все выше, дразня, исследуя, заставляя меня гореть заживо. Я выгибалась навстречу его руке, теряя остатки разума, желая только одного — чтобы он не останавливался. Чтобы этот сладкий, мучительный миг длился вечность.

— Пожалуйста... — выдохнула я, сама не зная, о чем прошу.

Макс поднялся надо мной, и я увидела его лицо — затуманенное страстью, с золотыми искрами в глазах, с влажными от поцелуев губами. Он смотрел на меня так, словно я была самым дорогим сокровищем во вселенной.

— Ты уверена? — спросил он, хотя ответ уже читал в моих глазах. — Мы можем подождать... до дня свадьбы.

— Нет, — покачала я головой, и сама потянулась к нему, притягивая за шею. — Я не хочу больше ждать. Ни минуты. Ты — мой. Я — твоя. Навсегда.

Он поцеловал меня — глубоко, нежно и властно одновременно, и в этом поцелуе растворился весь мир. А потом медленно и неторопливо вошел в меня. Первое мгновение было острым, словно вспышка молнии — я вскрикнула, вцепившись ногтями в мужскую спину, и закусила губу, чтобы сдержать слезы. Макс замер, давая мне время привыкнуть, осыпая поцелуями мои мокрые от слез щеки, шепча что-то нежное, успокаивающее.

— Тише, маленькая... Все хорошо... Я с тобой...

Боль быстро отступила, сменяясь чем-то совершенно иным — нарастающим, сладким, горячим, что разливалось по венам расплавленным металлом. Я расслабилась, прислушиваясь к своему телу, к его движениям — сначала осторожным, бережным, а потом все более уверенным, глубоким.

Это было похоже на танец. На древний, первобытный ритуал соединения двух половинок одного целого. Я чувствовала его каждой клеточкой, каждой молекулой своего существа. Чувствовала, как бьется его сердце в унисон с моим, как наши дыхания сливаются в один ритм, как метка на моей шее пульсирует в такт каждому его движению.

Волны наслаждения накатывали одна за другой, закручивая меня в водоворот невероятных ощущений. Я уже не сдерживала стонов — они срывались с губ сами собой, смешиваясь с его хриплым шепотом:

— Юля... моя Юленька... люблю тебя...

Мир не взорвался миллионами сверкающих осколков, это будет потом, еще много и много раз. Но и в этот, наш первый раз, я наслаждалась близостью, выгибаясь в его руках, чувствуя, как он содрогается, прижимая меня к себе так крепко, словно боится, что я могу исчезнуть.

Мы лежали, тяжело дыша, опустошенные и переполненные одновременно. Макс бережно убрал влажные пряди волос с моего лица, поцеловал в лоб, в закрытые веки, в кончик носа.

— Ты мое счастье... — прошептал он охрипшим голосом. — Моя единственная.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая родной запах — терпкий, мужской, сводящий с ума. Мое тело ломило от непривычной нагрузки, но это была приятная, сладкая боль. Боль первой ночи с любимым.

Мы лежали в огромной кровати, утонув в мягких подушках и теплом одеяле, и я водила пальцем по его груди, очерчивая контуры мышц, касаясь шрамов, изучая этого невероятного мужчину, который теперь стал моим. Полностью моим. Тишина была уютной, наполненной только нашим дыханием и редкими звуками особняка.

— Ты упомянул... о свадьбе, — слова вырвались неожиданно даже для меня самой, и я тут же почувствовала, как щеки заливает краской. Отчего-то вдруг стало робко, по-девичьи стеснительно, словно я не лежала с ним в одной постели после того, что между нами произошло, а снова превратилась в ту самую неуверенную девчонку, что впервые встретила Альфу той самой ночью на пороге. — Это... это было предложение?

Макс чуть приподнялся на локте, поворачиваясь ко мне, и в полумраке спальни его глаза блеснули теплотой. Свободной рукой он взял мою ладонь, поднес к губам и поцеловал каждый пальчик по очереди, не торопясь, словно совершал священный ритуал.

— Прости, — выдохнул он, и его дыхание коснулось моей кожи. — Я знаю, что должен был сделать это иначе. Красиво. С цветами, с кольцом, встав на одно колено. — Он виновато улыбнулся, и эта улыбка сделала его суровое лицо таким трогательным, что у меня екнуло сердце. — Но со всеми этими событиями... я просто не успел подготовиться.

Я не выдержала и рассмеялась — тихо, счастливо, прижимаясь к его плечу.

— Ты смеешься? — я подняла на него сияющие глаза. — Макс, мне не нужно какого-то особого предложения. Никаких цветов и колец. Ты — Альфа Северных Волков, ворвался в чужой клан, бросил вызов, дрался за меня, отвоевал у всех на глазах. — Я прикусила губу, чувствуя, как от воспоминаний о той битве внутри снова все переворачивается. — Какое еще нужно предложение? Я согласна выйти за тебя хоть сейчас. Сию минуту.

— Согласна... — повторил он, словно пробуя это слово на вкус, не веря до конца. В его голосе звучало такое изумление, будто я только что подарила ему весь мир.

— Согласна, — эхом отозвалась я, улыбаясь сквозь навернувшиеся вдруг слезы счастья.

Но в голову тут же пришла тревожная мысль, и моя улыбка померкла. Я нахмурилась, кусая губы.

— Но... как же твоя стая? И Совет Старейшин? — я с тревогой посмотрела на него. — Они ни за что не одобрят нашу связь. Я полукровка из Светоча. А ты...

— Тсс, — Макс прижал палец к моим губам, останавливая поток слов. — Об этом больше можешь не переживать, — сказал он твердо, и в его голосе зазвучала та самая стальная нотка, которая появлялась, когда Альфа принимал решение.

Я удивленно моргнула, не понимая.

— Что ты имеешь в виду?

Макс вздохнул, притянул меня ближе, так что я оказалась почти лежащей на нем, и заговорил — медленно, весомо, словно вбивал гвозди в фундамент нового мира:

— Арсений был прав. Абсолютно прав. Новые времена требуют новых порядков и новых законов. — Он погладил меня по спине, успокаивая. — В этом мире война между людьми и оборотнями давно закончилась. Очень давно. А мы все цепляемся за старые страхи, за предрассудки, за правила, которые потеряли всякий смысл.

Я слушала, затаив дыхание.

— Мы начнем устанавливать новые правила, — продолжил Макс, и в его глазах зажглась решимость. — Прямо сейчас. Чтобы наши дети... — он сделал ударение на этих словах, и у меня внутри все затрепетало, — и наши внуки жили в других реалиях. Где оборотни, люди и полукровки будут сосуществовать мирно. Где никто не посмеет осудить человеческую девушку за то, что она полюбила оборотня, и наоборот. Мы построим мир, где можно будет свободно жить без оглядки на чужое мнение.

— Макс... — выдохнула я, не веря своим ушам.

— Мы изменим этот мир, Юля, — пообещал он, глядя мне прямо в глаза. — Для нас. Для нашего будущего. Для всех, кто не хочет жить по старым, гнилым законам.

Я молчала, потому что слова застряли в горле, перекрытые комом счастья. Вместо них по щекам потекли слезы — теплые, соленые, но такие сладкие.

— Ты чего плачешь? — встревожился мой мужчина, тут же вытирая слезы большими пальцами. — От счастья, — всхлипнула я и уткнулась носом в его шею, вдыхая родной запах. — Просто от счастья. Он обнял меня крепко-крепко, укрывая своим телом, словно щитом от всего мира, и поцеловал в макушку. — Спи, моя хорошая, — прошептал он в волосы. — Завтра же назначим дату свадьбы. А сегодня… просто будь со мной. Я кивнула, уже проваливаясь в сон, чувствуя, как его руки обнимают меня, как сердце бьется ровно и сильно под моей щекой. За окном тихо шумели сосны, морозный ветер касался стекол, а мне было тепло и спокойно, как никогда в жизни. Потому что я была дома. В его руках. В его сердце. Навсегда.