Юля

— Он и в нашем мире был тем еще подонком, — тихо проговорила Лика.

Я медленно открыла глаза, повернув к ней голову. Она сидела, прислонившись к стене, ее профиль в тусклом свете был точной копией моего — тот же прямой нос, тот же упрямый подбородок. Но в ее позе была усталая собранность зверя в клетке, знающего все ее углы.

— Кто, Ратников? — переспросила я.

— Нет, — близняшка коротко мотнула головой, и спутанные светлые волосы скользнули по плечу. — Его я даже не знала. Может, сгинул где-то. Я о дяде. — Она произнесла это слово с таким презрением, что оно обожгло воздух. — Такие, как он, в любые времена умеют найти теплое местечко и отсидеться в тени, пока другие выполняют за них грязную работенку, пачкают руки и гибнут. Папа… — ее голос дрогнул, впервые за все время прозвучав неуверенно, по-человечески ранимо, — он совсем не такой.

Сердце у меня болезненно екнуло. Отец. Образ, давно превратившийся в моем мире в черно-белую фотографию на алтаре памяти, в тихую, вечную боль.

— Папа в твоем мире еще жив? — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела осмыслить всю странность этого вопроса.

Конечно же, этот мужчина из параллельной вселенной не был моим отцом. Нас ничего не связывало. Мы были чужими. Но стоило хоть на секунду предположить, что где-то там, за непроницаемой стеной между мирами, они с мамой могли прожить совсем другую жизнь. Что они могли быть вместе, стареть, ссориться из-за пустяков и еще долгие годы оставаться просто… счастливыми. И в моем озябшем, переполненном предательством сердце зародилось странное, щемящее тепло, похожее на зависть и надежду одновременно.

Лика долго молчала, глядя куда-то в пространство перед собой, будто разглядывая там далекие, недоступные мне картины. Когда она снова заговорила, в ее голосе была тихая, выстраданная печаль.

— Уже нет. Но за эти годы он многому успел меня научить. — Она сжала кулаки, и цепи тихо звякнули. — Если бы не папа, вряд ли я сумела бы пройти весь этот путь. И уже давно… — она сделала паузу, ее взгляд стал отрешенным, — уже давно пополнила бы безымянные братские могилы оборотней.

Слова, тяжелые и зловещие, повисли в воздухе.

— В вашем мире… тоже была война? — осторожно спросила я, боясь нарушить хрупкое перемирие, возникшее между нами.

Лика медленно повернула ко мне голову. В ее глазах, таких же, как мои, но повидавших ад, вспыхнула горькая, безрадостная искра. Усмешка, исказившая ее губы, была лишена всякой теплоты.

— Была? — она повторила мой вопрос с ледяной иронией. — Нет, Юля. Война в моем мире все еще идет. Долгая. Жестокая. Беспощадная. Она не кончается сражениями. Она кончится только тогда, когда не останется никого, кто мог бы воевать, или помнить, за что. — Лика отвела взгляд, уставившись на ржавую решетку. — А здесь… здесь вы даже не подозреваете, какая это роскошь — иметь возможность просто… сдаться и сесть в камеру. — Люди… — продолжила она медленно, — использовали подлый прием, пытаясь уничтожить нас, как вид. Разработали вирус, который унес жизни тысяч женщин с волчьим геном.

В моих глазах, должно быть, читалось непонимание, смешанное с зарождающимся ужасом.

— Сонная лихорадка? — вырвалось шепотом. И тут же, ледяной волной, накатило осознание. — Я была права… это вы принесли ее вместе с собой.

Моя близняшка не стала отрицать. Она лишь сжала веки, будто пыталась отгородиться от воспоминаний.

— В нашем мире этот вирус давно приручили, — сказала она глухо. — Всех прививают с младенчества. Кто мог знать, что он… что мы… попадем в ваш мир и запустим череду смертей? Мы не планировали этого. Мы бежали от резни. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Когда мы узнали о вспышке болезни здесь, то среагировали. Приняли меры. Запустили антидот через систему городского водоснабжения. Больше лихорадка не возвращалась. Но заболевших было уже не спасти.

Она посмотрела на меня прямо, с неприкрытой искренностью.

— Мы не хотели этих случайных жертв. Никто не выдавал нам инструкций по путешествию между мирами.

— Случайных жертв?! — мой голос сорвался, эхом отразившись от каменных стен. Я дернулась вперед, и цепи загремели, впиваясь в запястья. — Игнат потерял мать! И свою истинную пару! Для него и многих других все рухнуло в одночасье! А все из-за того, что кто-то там, у вас, решил: «Вдруг в другом мире нам повезет больше?» Вы принесли свою войну к нам на порог!

Лика вздрогнула. Но в ответ в ее глазах вспыхнул не страх, а своя, выстраданная годами, яростная боль. Она резко встала, насколько позволяли оковы, и ее цепь злобно лязгнула о пол.

— Да что ты знаешь о моем мире?! — процедила она сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обжигающе-горьким. — Сидишь тут, чистая, сытая, и судишь? Нас отлавливают. По одному. Как животных. И вырезают от мала до велика: стариков, детей, беременных женщин… Не за преступления, а просто за то, что мы есть. За то, что дышим. Ты хоть раз видела, как горят целые поселения? Слышала крики, которые обрываются, потому что некому больше кричать? Ваши «случайные жертвы» — это наша каждодневная реальность! Мы не искали везения, мы искали шанса не быть стертыми с лица земли! Люди не остановятся, пока не уничтожат последнего носителя волчьего гена.

— Так в вашем мире… — я нервно сглотнула, — люди победили?

Лика медленно опустилась обратно на холодный пол, словно кости ее внезапно утратили твердость. Она не смотрела на меня, уставившись в темный угол камеры, будто разглядывая там хроники проигранной войны.

— Слишком много за эти годы накипело ненависти в их крови, — проговорила она глухо, монотонно, как заученный приговор. — Они забыли про гуманность. В ход пошли все методы. Все оружие. Даже если оно выжжет землю дотла, оставив после себя лишь радиоактивный пепел и тишину. — Она обхватила колени руками, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Мы долго сражались. Отчаянно. Но с каждым годом, нас все дальше оттесняли на север. Гнали, как стаю волков. Нордфорт… — ее голос дрогнул на этом слове, в нем прозвучала странная смесь тоски и гордости, — Нордфорт для выживших оборотней и полукровок стал последним пристанищем. Крепостью. И могилой. Туда больше не ведут дороги, только надежда.

В ее рассказе не было места героизму. Была лишь голая, вымораживающая душу арифметика выживания. И в этой арифметике внезапно возникло самое больное, самое личное.

— А мама? — спросила я, и мой голос прозвучал неуверенно, словно я боялась спугнуть призрак. — Что случилось с ней?

Лика закрыла глаза. Длинные ресницы отбросили тень на синяк.

— Последний раз я видела ее еще ребенком, — она говорила медленно, вытаскивая из памяти картинки, которые, казалось, причиняли физическую боль. — Когда мама пыталась переправить меня к бабушке, в Светоч. Она думала, что там безопаснее. Что среди людей я смогу прожить нормальную жизнь. — Голос Лики сорвался на полуслове. Она с силой сжала веки, чтобы удержать влагу. — Но мама погибла, прикрывая наш отход. Меня… забрал с собой отец. — Она открыла глаза, они были влажными и пустыми. — Я выросла не в доме с садом, Юля. Я выросла на военной базе, среди оборотней. Среди запаха пороха, крови и вечного страха. Потом… потом была наука. Я попала на работу в НИИ. Увлеклась квантовой физикой. Это был мой способ сбежать. Мы разрабатывали секретное оружие, способное перевернуть ход войны. А в итоге… — она горько усмехнулась, и в этой усмешке была вся ирония судьбы, — в итоге я открыла портал в другой мир. Не оружие. Дверь. Дверь, в которую можно было только бежать.

Я слушала, затаив дыхание. Параллели были пугающими и невероятными. Словно наша общая судьба была написана на двух разных языках, но одним и тем же почерком.

— Надо же, — выдохнула я, и в моем голосе прозвучало что-то вроде изумленного смеха, лишенного веселья. — Я тоже училась на физика. Мечтала о исследованиях. И про маму… многое сходится. — Мое сердце сжалось от знакомой боли. — Только мне из-за смерти бабушки и болезни брата пришлось бросить универ. Пойти работать. Чтобы выжить. А ты… — я посмотрела на нее с новым, сложным чувством — в котором были и горечь, и странное уважение, и та самая, щемящая зависть, — похоже, настоящий гений. Создала то, о чем наши ученые только в фантастических романах читают.

Лика встретила мой взгляд. В ее глазах не было торжества. Лишь усталая грусть.

— Гений, — повторила она это слово безжизненно. — Который открыл дверь не в рай, а в еще один круг ада. И принес с собой смерть. Великое достижение, не правда ли? К тому же, это не полностью моя заслуга. Кто-то до войны уже разрабатывал устройство прохода между измерениями, оставалось только довести его до ума. И у меня каким-то чудом получилось.

— Но почему… — начала я тихо, почти умоляюще, — почему тогда вы просто не пришли? Не сказали правду? Не объяснили, что вы не враги, что вам нужна помощь, убежище?

Лика медленно подняла голову. На ее губах застыла не улыбка, а ее бледная, усталая тень. В девичьих глазах, таких же, как мои, но повидавших слишком много, отразилась целая вселенная потерянных иллюзий.

— Когда-то, — сказала она тихо, с далекой, почти забытой нежностью, — я была такой же наивной, как ты. Даже после всего, что видела. Когда портал стабилизировался, я уже мечтала. Мечтала, как мы придем сюда, и я спасу своих. Стану героем. Как нас встретят с распростертыми объятьями, помогут адаптироваться в этом… спокойном мире. Без сирен, без ночных обстрелов. — Она провела рукой по лицу, и цепь мягко звякнула. — Но узнав о портале, наши военные… все взяли в свои руки. Для них это был не шанс на мир. Это было новое стратегическое направление. Новый фронт.

Она замолчала, собираясь с мыслями, а я видела, как ее взгляд становится остекленевшим, устремленным в прошлое.

— Первые вылазки были разведывательными. Небольшие группы. Они должны были просто оценить обстановку. Но… — ее голос стал жестче, — они испугались. Увидели города, войска, жесткую структуру власти. И решили, что нас и здесь ждет такое же истребление. Мы еще ничего не знали. Ни про этот мир, ни про… вас. Про кармических близнецов.

Наши взгляды встретились, и она смотрела на меня с горькой иронией.

— Стражи приняли мой народ за Северных Волков, которые проникли на чужую территорию, и открыли огонь. Без предупреждения. Без вопросов.

Лика замолчала, ее дыхание стало чуть более прерывистым.

— В тот день многие погибли. Другие вернулись тяжело ранеными. И тогда… тогда наше руководство приняло решение. Если мирный путь отрезан, значит, будет война. Только тихая. Подпольная.

Она выпрямилась, и в ее позе вновь появилась та самая стальная выправка солдата.

— Разработали план внедрения. Сначала — замена ключевых фигур. Посеять раздор между вашими кланами, ослабить их изнутри. А под шумок… перевозить наших. Выживших. Женщин, детей, стариков. — Ее голос дрогнул на последних словах. — Мы привыкли жить в военное время. Другого многие из нас просто не знали. Для нас это не было предательством или злым умыслом. Это была эвакуация. Последний шанс не исчезнуть совсем.

Она закончила и откинулась назад, ударившись затылком о холодный камень. Закрыла глаза. Ее рассказ не оправдывал. Он объяснял. И это объяснение было в тысячу раз страшнее любой злонамеренной лжи. Потому что в нем не осталось места для добра или зла. В нем было только отчаянное, слепое, животное стремление выжить любой ценой. И мы, с нашими чистыми руками и ясными принципами, оказались на пути у этого цунами отчаяния.

Я долго молчала, переваривая услышанное. Холод от камня проникал сквозь одежду, но внутренний холод от ее рассказа был куда сильнее.

— Это… многое объясняет. Но как ты попала к Максу? Зачем? — Я посмотрела на нее прямо, и в моем взгляде была не злость, а мучительное любопытство.

Лика вздохнула с некоторым облегчением. Говорить о более конкретных, пусть и грязных, деталях ей оказалось проще, чем о глобальных трагедиях.

— Чтобы выжить в новом мире, нужны деньги. Огромные деньги. На документы, на жилье, на еду, на медикаменты для раненых. Пробив по базам, что в этом мире живет моя… копия, меня отправили притвориться тобой. Подписать контракт с работодателем. Забрать аванс. — Лика посмотрела на меня, и в ее взгляде впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на искреннее сожаление. — Прости. Я не хотела тебя подставлять. Но эти деньги… они спасли жизни десяткам наших. Это был приказ.

«Приказ». Холодное, безличное слово. Оно должно было ранить. Но после рассказа о вырезанных поселениях звучало почти милосердно.

Мой разум, однако, цеплялся за другую деталь. Более свежую, более личную. Образ в голове — она и Сава в полумраке того ангара. Как он смотрел на нее, как страстно целовал.

— А Савелий? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я видела вас вместе. Вы познакомились, когда ты оказалась в Багряной Заводи?

Лика отвела взгляд. Быстро. Слишком быстро. Ее пальцы непроизвольно сжали край майки.

— Да… он сразу на меня запал, — ответила она уклончиво, голос стал тише, каким-то приглушенным. — Слушай, я… очень устала. И хочу спать. — Она отвернулась к стене, подтянув колени к груди в защитном жесте. — Может, во сне в этой дыре не будет так холодно.

Лика закрыла глаза, демонстративно заканчивая разговор.

Будь на моем месте кто-то другой, то наверняка ничего бы и не заметил. Списал бы на усталость, на стресс, на желание забыться. Вот только мы с ней были слишком похожи.

Я знала это лицо. Я знала каждое микродвижение, каждый жест, когда что-то пытаются скрыть. Я сама так делала тысячу раз. Ее уклончивость, этот резкий уход в себя, эта дрожь — это была не просто усталость. Это была боль. И страх.

Она выгораживала его. Защищала. Не зная, что я все это время, пока играла в послушную племянницу, тоже не сидела сложа руки. Мне было известно, что Савелий обращается. И, возможно, он пришел вместе с ней из того же мира.

Их отношения были не романом беглянки и местного парня. Это была связь двух изгнанников, затерянных во враждебном мире. Связь, в которой было куда больше общей боли, чем страсти. И она боялась за него. Так же, как он, наверное, боялся за нее.

Я не стала ее будить. Не стала давить. Я просто откинулась на свою холодную стену, глядя в темноту, где силуэт моей близняшки сливался с камнями. Холод был не только вокруг. Он был внутри, пропитывая каждую мысль. Мы были в одной клетке. Но наши самые страшные тюрьмы и самые опасные тайны мы носили в себе.