Юля

Дорога обратно в Нордфорт была похожа на бегство сквозь кошмар. Игнат вел машину так, будто за нами гнались фурии, вырвавшиеся из того проклятого портала. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, за окном мелькали стволы деревьев, по земле клубился зловещий туман, напоминающий восставших призраков. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не могла согреться. Внутри было пусто и холодно, будто кто-то выжег душу. Только в ушах еще стоял гул от адреналина и тихий шепот любимого:

«Я вернусь. Обещаю».

Мы въехали в спящий город, когда на востоке уже начинала светлеть полоса зари. Дом дяди и брата стоял темным, непроглядным монолитом. Игнат, не выключая двигатель, резко вышел и почти втолкнул меня в прихожую. В воздухе висел тяжелый запах старого дерева, табака и тишины, которая вот-вот лопнет.

Она и лопнула. Из гостиной, освещенной лишь тусклым светом настольной лампы, вышел Демьян Иванович. Он был в халате, но выглядел так, будто не спал всю ночь. Его лицо, обычно невозмутимое, как скала, в этот раз не скрывало накопившегося гнева и беспокойства.

— Где вас двоих носило? — голос дяди, низкий и раскатистый, прогремел в тишине, заставив меня вздрогнуть. Вдобавок он полоснул по мне сердитым, испепеляющим взглядом, словно вся вина лежала именно на мне. — Уже и ночами работаете? Или это новый вид развлечений такой?

Игнат вздохнул, снимая куртку. Усталость на его лице была глубже, чем просто физическая.

— Прости, отец. Предупредить не было времени. А потом… посреди ночи не хотел тебя будить.

— Дай угадаю, — Демьян Иванович скрестил руки на груди, и его взгляд стал острым, как бритва. — Снова этот твой Арсений? Пора Борису, наконец, приструнить мальчишку. Он зазнался, забыл, кто в этом городе хозяин!

— Пап, мы уже давно не мальчишки, — устало поправил его Игнат, направляясь к своей комнате. — И да, нам с Арсом нужно было проверить одну гипотезу, связанную с аномалиями.

Старик нахмурился, его внимание переключилось с сына на меня.

— И как, проверили?

Брат, уже из комнаты, крикнул в ответ, и в его голосе прозвучала та самая тяжесть, которую мы привезли с собой из леса:

— Да. То, что мы выяснили… это многое меняет. Все меняет. — Он вышел с походной сумкой, на ходу закидывая в нее бутылку воды, медикаменты, теплые вещи, пачки патронов. Движения были резкими, выверенными.

— Ты снова куда-то уезжаешь?

— Как вернусь, все расскажу в подробностях. А пока… присмотри за Юлей. Она нам очень помогла. И… попала в самую гущу.

Демьян Иванович медленно перевел на меня взгляд. Его взгляд, холодный и пронзительный, будто сканировал на предмет повреждений, лжи и слабости. На мужских губах появилась ядовитая, недобрая ухмылка.

— Присмотреть, — протянул он, и в этом слове было столько скрытой угрозы, что по спине пробежали мурашки. — Даже не сомневайся. Иди, сынок. Делай, что должен.

Отец и сын обменялись короткими, тяжелыми взглядами, полными невысказанных приказов и предупреждений. Потом Игнат кивнул мне, будто говоря: «Все будет хорошо. Ты дома». И ушел. Дверь захлопнулась, оставив меня наедине с тишиной и с ледяным, недобрым присутствием дяди.

— Ну что, племянница, — сказал он, и его голос стал нарочито спокойным, почти ласковым. — Рассказывай, как ты им «помогла». Но сначала согрейся. Вид у тебя… В гроб краше кладут. Как привидение.

Он повернулся и направился на кухню. Я, словно загипнотизированная, поплелась за ним. Включился свет, резкий и неприятный. Демьян Иванович поставил на плиту чайник, достал две чашки. Его движения были медленными, точными. Он стоял ко мне спиной.

— Дядя, я просто хочу спать, — пробормотала я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а в висках стучит усталость.

— Сон подождет, — отозвался он. — После чая. Очень полезный, травяной. Успокаивает нервы и согревает.

Чайник зашипел. Он заварил душистые травы. А потом я заметила, как в его руках мелькнула какая-то склянка с неизвестным содержимым.

— Вот, пей. Лучшего средства не найти, всегда помогает, — поставил дядя передо мной чашку. Аромат мяты и чего-то горьковатого, лекарственного ударил в нос. — Выпьешь, и все расскажешь. От начала до конца.

Его глаза сверкнули холодным, хищным интересом.

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — слабо выдохнула я, отодвигая чашку.

— Не капризничай, — его голос стал жестким, как сталь. — Пей. Это не просьба, тебе нужно согреться. Не выпьешь сама, волью силой.

Такого поворота я не ожидала. С другой стороны, не отравить же он меня решил после того, как целый месяц мечтал поскорее пристроить замуж? Максимум — что-то разведать. Но я и сама уже не собиралась ничего скрывать. Так пусть спрашивает на здоровье. Игнат вернется, и все слово в слово подтвердит.

Под тяжелым, не терпящим возражений взглядом, я потянулась к чашке, и поднесла ее к губам. Пар обжег лицо. Запах был действительно успокаивающим.

Всего один маленький глоток. Жидкость оказалась обжигающе горячей и невыносимо горькой. Я скривилась.

— До дна, — мягко, но неумолимо приказал Демьян Иванович.

И я выпила. Почти сразу же мир вокруг пошатнулся. Свет на кухне поплыл желтыми пятнами. Звук его голоса: «Ну, и что же вы там нашли?» — донесся как будто из-под толстого слоя ваты. Я попыталась встать, но ноги не слушались, пол куда-то убегал.

— Дядя… что вы… — успела я прошептать, прежде чем голова закружилась еще сильнее.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о кафель с оглушительно громким звоном. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поглотила черная пустота, — это его лицо, склонившееся надо мной. Не испуганное, не удивленное. Спокойное. Даже удовлетворенное.

— Эх, не рассчитал. Такой хилой хватило бы и половины. Еще и полукровка, что с нее взять.

А потом — тишина, мрак, и одна единственная мысль на задворках сознания: «Да сколько уже можно меня усыплять…»

* * *

Сначала я почувствовала леденящий холод сырого камня под щекой и пронизывающую ломоту во всем теле. Потом — свинцовую тяжесть на запястьях. Я попыталась пошевелить рукой и услышала лязг металлической цепи.

Глаза открылись с трудом. Я лежала на боку на голом каменном полу. Перед глазами плясали темные пятна, постепенно складываясь в очертания мрачной камеры. Тусклый, желтоватый свет падал откуда-то сверху, отбрасывая длинные, искаженные тени от решетки. Воздух был спертым, пахнущим плесенью, сыростью и страхом.

И тогда я увидела ее.

Прямо напротив, у противоположной стены, сидела девушка. Та же стройная фигура, те же светлые, теперь тусклые и спутанные волосы, падающие на плечи. Та же форма лица, тот же разрез зеленоватых глаз, смотревших на меня с усталым, лишенным иллюзий пониманием. Моя копия. Моя тень. Моя близняшка из другого мира, встреча с которой была моим самым большим кошмаром.

Сердце в груди замерло, а потом забилось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам, как птица в клетке. Я инстинктивно отодвинулась назад, прижалась спиной к холодной стене, и цепи на руках злобно загремели, напоминая о своем существовании. Мы обе оказались прикованы к стенам короткими, толстыми цепями, оставлявшими лишь призрачную иллюзию движения.

Последние воспоминания зашевелились острыми и обрывочными осколками. Я все еще чувствовала травяной привкус на языке, предательство, горькое и душистое, как тот самый чай.

— Юля, ты как? — голос близняшки прозвучал хрипло, но в нем не было паники. Он казался простуженным, а сама она предельно собранной.

Я не могла отвести от нее взгляд. Да, мы были похожи как две капли воды. Но различия били в глаза с первой же секунды. Она была одета не в мои мягкие, купленные Максом вещи, а в грубоватую, практичную армейскую одежду — поношенные темные штаны, крепкие ботинки, черную спортивную майку. На мне же были брюки и легкий белый свитер.

И держалась она иначе, даже будучи прикованной к стене. Плечи расправлены, спина прямая. На ее лице, из-под прядей волос, выглядывали ссадины и цветущие синяки. Один особенно зловещий, багрово-синий, расходился по скуле. Я сразу поняла — это Стражи постарались. Со мной дядюшка обошелся «гуманнее» — просто опоил чем-то и сдал. Обида подступила к горлу.

— Я, кстати, Лика.

— Лика? — удивилась я, отчего-то ожидая, что и зовут нас одинаково.

— Дома меня чаще звали так, чем по имени. Хотя по документам я тоже Юлия Евгеньевна.

— Я бы сказала, что мне приятно познакомиться. Но это будет ложью.

— Глупая, сейчас не меня тебе стоит бояться, а своих, — подметила она тихо, следя за моим взглядом, будто читала мысли. В ее глазах не было злобы. Лишь горькая ирония и усталая мудрость того, кто уже прошел через огонь и воду.

Ее слова и спокойствие в такой ситуации обожгли меня сильнее, чем цепи. Всплыло все: месяцы страха, жизнь в мире оборотней, бегство, отчаяние.

— Ты тоже хорошо постаралась, — мой голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Если бы не выдавала себя за меня, не подписала с Максом тот контракт, не взяла огромную сумму аванса, я так спокойно и жила бы в Светоче со своим братом.

Близняшка не стала ничего отрицать, лишь опустила взгляд на свои закованные в железо запястья, и слегка пошевелила пальцами.

— Жила бы, — согласилась она безжалостно. — Пока в Светоче не узнали бы о том, что ты полукровка, и не нашли бы тебе другого применения. Или пока твой брат не стал бы слишком дорого обходиться городской больнице. Признай, мы обе пешки. Просто наши доски разные.

Ее слова повисли в сыром воздухе камеры, тяжелые и неоспоримые. Я хотела возразить, кричать, но не могла. Потому что где-то в глубине души знала, что она права.

— Очнулись? Вот и славно, — раздался за решеткой бархатный, знакомый до боли голос.

Мы обе вздрогнули и синхронно повернули головы к выходу из камеры.

В проеме, за толстыми прутьями, стоял Демьян Иванович. Мой дядя. На нем была его парадная мантия с тяжелой серебряной вышивкой, символизирующей закон и порядок. Он выглядел безупречно, как всегда: седые волосы уложены, взгляд спокоен и проницателен. В руках держал трость с набалдашником в виде хрустального шара. Он смотрел на нас, на двух прикованных близняшек, как коллекционер на редкие, наконец-то добытые экспонаты. На его губах играла отеческая, успокаивающая улыбка. Та самая, что была у него перед тем, как он подал мне свой фирменный чай.

Рядом с ним, чуть в тени, застыла массивная, как скала, фигура Бориса Ратникова. Его лицо, изрезанное шрамами, было бесстрастно, а взгляд медленно скользил по камере, оценивая угрозу. Присутствие Альфы означало только одно — дело считалось наивысшей важности.

— Вот и старая гвардия подоспела, — устало, с горькой усмешкой в голосе, произнесла моя точная копия, не отводя взгляда от дяди. Ее цепь коротко дернулась, когда она попыталась скрестить руки на груди, но не смогла из-за оков. — Продолжим разговор по душам? Или на этот раз сразу начнете бить, не тратя слов на ветер?

Ее дерзость повисла в сыром воздухе. Демьян Иванович лишь слегка поднял бровь, а Борис издал короткий звук, похожий на хриплый выдох, — не то усмешка, не то предупреждение.

С громким скрежетом засов отодвинулся, и дверь камеры открылась. Мужчины вошли внутрь. Пространство, и так крошечное, сразу сжалось до невыносимых пределов. Альфа остановился у стены, скрестив на могучей груди руки. В его взгляде не было ни капли человеческого тепла, лишь холодный расчет и готовность в любой миг превратиться в орудие мести.

— Дядя, — мой голос прозвучал хрипло, я сглотнула ком в горле, пытаясь до него достучаться. — Почему я здесь? Что происходит?

Демьян Иванович медленно подошел ко мне. Он не выглядел злым. Он выглядел… разочарованным. Глубоко, болезненно разочарованным. Это было страшнее любой ярости.

— А сама не догадываешься, Юленька?

Его рука скользнула во внутренний карман мантии и вынула оттуда знакомый, тонкий, черный прямоугольник. Мой секретный смартфон. Тот самый, по которому я общалась с Максом. Он держал его между пальцами, как держат улику.

— Это ведь твое?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Все внутри похолодело.

— В собственном доме, — его голос внезапно зазвенел ледяной, не скрываемой более ядовитой ноткой, — пригрел предательницу! Я, может, и стар, но еще не совсем ослеп. Тайные встречи. Переписка с врагом. Думала, я не узнаю?

— Ты ничего не понимаешь, — вырвалось у меня отчаянно. Цепи загремели, когда я попыталась встать. — Северные Волки с вами заодно, а не против вас! Вы воюете не с теми. И вот… вот прямо перед вами живое тому доказательство! Как, по-вашему, откуда она взялась? — я отчаянно кивнула в сторону близняшки, мои глаза умоляли его взглянуть, увидеть, понять.

Демьян Иванович медленно перевел взгляд на Лику. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Сестра, о которой ты умолчала, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — и которая шпионила, пока ты водила нас по ложному следу? Да, то еще доказательство. Вы были заодно! Поздно отпираться!

— Но она мне вовсе не сестра! Она из другого мира! Пожалуйста, поверь мне. Позвони Игнату, или Арсению, они все подтвердят. Прямо сейчас они преследуют…

— Замолчи! — обожгла мое лицо звонкая пощечина. Рука у дяди оказалась тяжелой, скула тут же заныла. Хорошо хоть зубы остались на месте. — Игнат свое тоже получит. Из-за тебя, между прочим.

— Знаете, что ждало бы вас за такое еще год назад? — голос Бориса, низкий и ровный, заполнил тюремную камеру, не оставляя места для надежды. Альфа обвел нас взглядом, и в его глазах не было ни гнева, ни злобы, лишь ледяная констатация факта. — Неминуемая казнь. Белые Стражи не прощают предателей. Не прощают связей с врагами.

Слова падали, как удары молота по наковальне. Лика выпрямила спину, ее сцепленные руки сжались в бессильных кулаках.

— Но, — Борис сделал небольшую паузу, давая этому «но» прозвучать как милость, которой оно не было, — в свете сложившихся обстоятельств… вы еще можете послужить стае.

Мое сердце замерло. «Послужить стае». Звучало зловеще.

— Если предстоящей ночью, — продолжил Ледяной Клинок, и его взгляд стал пронзительным, будто вбивающим гвозди в крышку гроба, — найдутся желающие… достойные воины нашей стаи… оставить на ваших шеях свои метки… вы будете жить.

Воздух вырвался из моих легких со свистом. Метки. Связывающие метки по принуждению, как клеймо собственности.

— Понесете от своих мужей, родите здоровое потомство, — он будто зачитывал приговор, — и только так, кровью и плотью, искупите свои грехи перед стаей. Это ваш единственный шанс.

Горло сжалось, словно удавкой. Мысли метались, натыкаясь на ледяные стены ужаса. Я потеряла дар речи. Но не Лика.

Она засмеялась. Резко, горько, срывающимся, почти истеричным смехом, в котором не было ни капли веселья.

— Издеваетесь? — хриплый голос прорезал тяжелый воздух. Она подняла голову, и в ее глазах пылал неугасимый огонь бунта. — Я не для того прошла такой путь… не для того выживала, воевала, боролась… чтобы лечь под первого встречного волка по вашему приказу. Чтобы стать инкубатором для «здорового потомства». — Она плюнула на пол, не в силах дотянуться до них. — Лучше сразу пристрелите!

Демьян Иванович фыркнул, словно услышал глупую шутку.

— С таким характером, девочка, твой будущий муж сам тебя загрызет в первую же брачную ночь, даже не сомневайся. А нам марать о тебя руки ни к чему.

Лика повернула к нему свое избитое, но гордое лицо. На ее губах появилась нервная, кривая усмешка.

— Так на такую «красавицу» кто-то и позарится, после того как ваши цепные псы меня как следует «разукрасили»?

Прежде чем кто-либо успел среагировать, она резко наклонилась и снова плюнула, в этот раз прямо на начищенные до зеркального блеска сапоги моего дядюшки.

Тишина в подвале стала звенящей. Демьян Иванович не дрогнул, лишь его глаза сузились до щелочек, полных смертельной холодности. Борис же просто вздохнул, как взрослый, уставший от выходок непослушного ребенка.

— К ночи за вами придут, — произнес он тем же ровным, неумолимым тоном, будто ничего не произошло. — Приведут в… товарный вид. А вы… — его взгляд скользнул по нам, и в нем не было ни капли человечности, только холодный расчет, — молитесь. Молитесь, чтобы Духи Леса пощадили вас. И послали вам достойных воинов. Ибо иного пути у вас нет.

Он развернулся и тяжелыми шагами пошел к выходу. За ним последовал Демьян Иванович. Старейшина бросил на нас последний взгляд — смесь жалости и презрения — и закрыл дверь. Защелкнулся тяжелый замок.

Свет в камере погас. В наступившем полумраке я услышала, как Лика глухо, сдавленно всхлипывает. Но это не были слезы страха. Это были слезы ярости. Бессильной, сжигающей изнутри ярости.

А я сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Слова «метка», «муж», «потомство» кружились в голове, смешиваясь с образом Макса. В голове звучало его последнее обещание: «Вернусь». И тихий, леденящий шепот отчаяния: А успеешь ли?