Макс

Разговор со старейшинами затянулся до бесконечности, превратившись в тягостное, изматывающее испытание. Мы собрались на древнем ритуальном кругу. Густой, смолистый воздух был пронизан холодом и шепотом вековых сосен. Над нами, сквозь разрывы в черных ветвях, сияло огромное, почти неестественно близкое полнолуние — всевидящее око ночи. Его серебристый свет заливал лица старейшин, делая морщины глубже, а взгляды — пронзительнее. Огонь костра, трещавший у наших ног, отбрасывал на них пляшущие тени, и казалось, будто сами духи леса притаились в темноте, внимая нашему совету.

Воздух, пропитанный дымом и скрытым недоверием, давил на виски. Рассказать о том, что открыл мне Хранитель Леса, оказалось непросто. Слова, такие ясные в священной тишине у камня, здесь, под скептическими взглядами, тускнели и спутывались. Я и сам не осознавал до конца, как были связаны воедино все эти события — древние пророчества, аномалии в лесу, внезапные провокации и нападения между кланами оборотней.

Понял ясно лишь одно, и эта истина горела во мне холодным, неумолимым пламенем: кроме нашего мира существуют и другие. Очень похожие, как отражения в разбитом зеркале. И в них живут другие версии нас самих. И по какой-то необъяснимой, чудовищной причине два таких зеркала вдруг сошлись. Дверь между мирами открылась, порождая трещины в самой реальности — те самые чудовищные аномалии. И пока мы ее не закроем, хаос в нашем мире будет лишь нарастать, как гнойная рана.

Старцы слушали меня по-разному. Их лица, освещенные снизу огнем, а сверху — луной, были похожи на маски. Немногие, самые древние, что помнили иные времена, слушали внимательно, доверчиво кивая своими седыми головами. Их морщинистые лица были серьезны, они чуяли правду в самой сути моих слов, даже если логика хромала. Другие, более практичные, сидели с каменными лицами, их пальцы нервно перебирали амулеты. Они бросали на огонь пучки сухой полыни, будто очищая пространство от моих слов, и задавали колкие, скептические вопросы. А третьи, те, кто ценил порядок и традицию выше самой сути вещей, и вовсе едва скрывали презрение. Они закатывали глаза, обменивались многозначительными взглядами, будто я рассказывал им детские сказки у костра.

А потом прозвучала та мысль, от которой у меня сжались кулаки.

— А не связано ли это… искажение будущего, которое ты узрел, с твоим проводником? — медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, произнес старый Варг, и его голос был похож на скрип иссушенного дерева. — С этой… человечкой. Будь с тобой в паре чистокровная волчица, достойная тебя, — он многозначительно посмотрел на меня, — может, и камень показал бы тебе что-то иное. Более ясное. Более… подобающее.

Тишина повисла тяжелым, удушающим покрывалом. Я злился. Злость подступала горячей волной к горлу, грозя сорваться криком. Аномалии начались задолго до появления Юли. Первые тревожные сигналы, странное поведение зверей, вспышки немотивированной агрессии в стае — все это было еще тогда, когда я даже не знал о ее существовании. Но этим старым, слепым дуракам, зацикленным на чистоте крови и своих устаревших догмах, лишь бы кого-то обвинить! Лишь бы свалить все на чужеродный элемент, на слабость вожака, вместо того чтобы увидеть настоящую, надвигающуюся на всех нас бурю.

Я поднялся. Моя тень, удлиненная лунным светом, резко метнулась и поглотила нескольких сидящих. Звук моего голоса прозвучал низко и гулко, заглушив на мгновение потрескивание костра.

— Аномалии, — сказал я, и каждое слово падало в тишину, — начались тогда, когда ваши «чистокровные» волчицы выли этой же луне о своих мелких обидах. Камень показал то, что показал. И виной тому — не моя спутница, а дыра в самой ткани бытия, что зияет где-то здесь, в этом лесу. И если вы предпочитаете в эту ночь ясного видения искать соринку в глазу у брата, а не пожар на горизонте, то скоро вас не спасут ни камни, ни пророчества. Хаос придет сюда, на этот самый круг, и погасит ваш священный огонь. Лично.

Поблагодарив меня по древней традиции коротким, почтительным наклоном головы за «хорошую работу» и за то, что «нашел путь к душам предков», старейшины наконец отпустили меня. Их благодарность висела в воздухе тяжелым, формальным облаком, не согревая, а лишь подчеркивая пропасть между нами. Ритуальные слова прозвучали как отзвук, как эхо, не имеющее ничего общего с тем, что бушевало у меня внутри.

Я резко развернулся и шагнул из круга света в объятия холодной лунной мглы. Гнев пылал во мне, как тот самый костер, но под ним клубился леденящий, рациональный ужас. Они не поверили. И не помогут. Времени, чтобы в одиночку найти и залатать эту проклятую дверь в другие миры, оставалось все меньше.

У других костров, разбросанных между могучими соснами, уже вовсю кипела жизнь, далекая от моих тревог. Воздух дрожал от приглушенного смеха, взволнованного шепота и пряных запахов праздничной еды. Стая готовилась к главному действу священной ночи — заключению новых брачных союзов под полной луной.

Среди всех собравшихся волчиц выделялась Зара. Конечно же, она была здесь. Ее поза была образцом изящного терпения, но в каждом ее движении, в каждом повороте головы читалось напряженное ожидание. Она выставляла себя в лучшем свете: кожа на ее плечах была гладкой, как шелк, распущенные волосы переливались в огненном свете, а глаза, выразительные и темные, неотрывно следили за мной. Она ластилась взглядом, прожигала меня им, напоминая о данном когда-то, под давлением старейшин и матери, обещании. Ее запах — смесь дикого меда, полыни и чего-то острого, хищного — настойчиво витал в воздухе, пытаясь перебить все остальное.

И вот настал момент. По моему зову, под единый, пронизывающий душу вой, обращенный к луне, десятки тел затрещали костяными переломами, одежда падала на хвою, и люди оборачивались волками. Мощные звериные силуэты возникали в клубах пара на холодном воздухе. Зара, превратившись в стройную, гибкую волчицу с шерстью цвета первого снега, бросила на меня последний, полный ожидания взгляд и ринулась в глубину леса, туда, где под сенью древних дерев будут скрепляться союзы брачными метками.

Мой зверь ринулся было за ней. Мускулы напряглись, лапы сами понесли тело вперед, подчиняясь древнему ритму, зову стаи, давлению сотен смотрящих глаз. Но он сделал лишь несколько мощных прыжков по упругому мху — и вдруг замер. Будто споткнулся о невидимую стену. Очнулся от морока, от гипнотического ритуала.

Все внутри него, каждая клеточка, развернулась в другую сторону. Не в глубь леса, а туда, откуда дул легкий, почти неуловимый ветерок. В воздухе, сквозь густые запахи хвои, дыма, звериной плоти и возбуждения, витал ее запах. Слабый. Едва уловимый, как память. Смесь чего-то сладкого, летнего, человеческого тепла и той самой, необъяснимой нотки, что сводила с ума. И для моего волка он горел в ночи, как единственный маяк.

Волку было плевать на условности. Плевать, кто она: чистокровная волчица, человек, полукровка, да хоть лесной дух. Сейчас, под этой всевидящей, всеразрешающей полной луной, все эти глупые навязанные ярлыки теряли смысл, рассыпались в прах. Был только древний, животный зов. Зов крови, инстинкта, неоспоримого выбора. Она. Мой волк выбрал ее. И в нем, диком и необузданном, вспыхнула одна ясная, всепоглощающая жажда: найти, догнать, и поскорее оставить на ней свою метку. Свой запах. Свое право.

Сорвавшись с места, я наплевал на все. На сотни голосов в голове, шепчущих о долге, традиции, стае. На зов сородичей, доносившийся из чащи. На осуждающие или недоумевающие взгляды, которые, я знал, будут следовать за моей спиной. Все это было белым шумом, шелестом листьев под чьими-то чужими лапами.

Я понесся что было сил. Не в глубь леса, а прочь от него. В сторону дороги, к Багряной заводи. Каждый мускул горел, каждое дыхание рвалось из груди клубами пара. Лес мелькал вокруг темной, размытой полосой. Я бежал не как вожак, не как член стаи. Я бежал как дикий зверь, нашедший свою самку. И луна, холодная и безразличная, освещала мне путь к ней.

Добравшись до особняка, я не стал церемониться со входом, и едва не вынес дверь. Адреналин, ярость и животная потребность выплеснулись в одном мощном ударе.

Внутри дома ее запах ударил в ноздри с невероятной силой. Он был не просто ярче — он был живым, теплым, витал в воздухе, пропитывал ковры, мебель. Он был повсюду, и каждый его атом кричал о ее недавнем присутствии.

Но сам дом молчал. Глухо, предательски. Свет был выключен везде, лишь в камине гостиной догорали последние поленья, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, умирающие тени. Тишина была не просто отсутствием звука. Она была плотной, натянутой, как струна, зловещей. Так тихо бывает, когда все домочадцы крепко спят… или когда их нет вовсе.

Я не стал тратить время на поиски внизу. Мое нутро, мой зверь, рвался наверх, к ее спальне. Я рванул к лестнице и взлетел по ней, не касаясь ступеней, в несколько длинных, звериных прыжков. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, оставшись биться на паркете.

И вот я у ее двери. Запах здесь был самым сильным, самым сладким и мучительным. Звериная морда, уже готовая сорвать дверь с петель, дрогнула. Сквозь ярость и нетерпение вдруг пробилась щемящая, идиотская боязнь — напугать ее. Вломиться к ней в таком виде, диким, покрытым дорожной пылью и лесной хвоей, с горящими от лунного безумия глазами… Нет. Я выдохнул, заставив свое тело сжаться, кости затрещать и перестроиться. Через несколько секунд я стоял на двух ногах, дрожа от напряжения, исходящего от пустого коридора.

Лишь тогда я переступил порог. Медленно, почти робко.

Комната Юли… оказалась пуста.

Она была вычищена, стерильна, как номер в гостинице после отъезда постояльцев. Ничего. Ни единой ее вещицы. Ни любимого толстого свитера, висевшего на спинке стула. Ни разбросанных на туалетном столике заколок, резинок, флакончиков с кремами. Ни книг, сваленных стопкой у кровати. Даже запах, тот самый яркий запах, здесь был не живым, а остаточным, как призрак, медленно рассеивающимся в застоявшемся воздухе.

Я замер посреди комнаты. Мозг отказывался понимать. Глаза скользили по пустым полкам, по идеально заправленной кровати, по голой поверхности тумбочки. Шок был ледяным ударом в солнечное сплетение. Он вышиб из легких весь воздух, оставив внутри вакуум, звенящую, оглушительную пустоту.

И тогда все сошлось. Все, до последней чертовой мелочи. Ее странная покорность в последние дни. Избегающие взгляды моей матери. Шепоты за спиной, которые я игнорировал, пытаясь сохранить хрупкий мир. Нападки на Юлю, на ее право быть здесь… Это не было просто неприятием. Это был план.

Из моей груди вырвался звук. Не человеческий крик, а низкий, сдавленный, звериный рык, полный такой бессильной ярости и боли, что стекла в окнах задребезжали. Плевать. Плевать теперь на все! Пусть просыпается весь этот проклятый особняк! Пусть вылезают из своих постелей и смотрят мне в глаза!

Я развернулся и вылетел обратно в коридор. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я не сдерживал больше ни звуков, ни силы. Я знал, чьих рук это дело. И знал, что никаких отношений, которые я так тщетно пытался «сберечь» с матерью и братом, уже давно не было. Была только холодная, расчетливая война. И они сделали свой ход, похитив у меня самое ценное.

— Где она?!! — мой рев потряс стены. — Немедленно ко мне! Отвечайте, что вы с ней сделали?!

* * *

Юля

Следуя легенде, я выложила перед Игнатом всю свою жизнь, как выкладывают на стол потрепанные, выцветшие фотографии. Я рассказала ему о том, как еще ребенком потеряла маму — ее образ в моей голове был уже смазан, как старая акварель, осталось лишь чувство бездонной, тихой грусти. Потом — об отце, который растворился в тумане разрушенного войной города, о нашей последней встрече, когда я впервые увидела его в волчьем обличье, но почему-то долгие годы этого не помнила.

Рассказала, как вместе с Денисом, маленьким и испуганным, мы попали к бабушке в Светоч. О том, как после войны, там медленно текло время. Как в бабушкином доме пахло пирогами и старой древесиной, о тяжелом, неизбежном взрослении, об учебе, работе. И как мы снова остались одни.

— Денису требовалась операция. Там бы ему никто не помог. Мне пришлось рискнуть и поехать в Лунмар, чтобы спасти жизнь брата. А потом я узнала, что мой отец был из Белых Стражей.

Я произнесла это, чувствуя, как во рту пересыхает от горечи и лжи. После обещания, данного маме, и того, чему нас учили в Светоче, вряд ли я сама когда-нибудь рискнула бы податься в найм к оборотням.

Было ли мне страшно? Не просто страшно. Это был холодный, тошнотворный ужас, что струился по венам вместо крови. Я сидела рядом с оборотнем, и вскрывала перед ним свои самые уязвимые места. Я не знала, что ждет меня дальше. Кем я стала Игнату после того, как его зубы вонзились тем ранним утром в мою плоть? Вещью? Собственностью? Живым трофеем или просто интересной загадкой, которую пока что не стоило ломать?

Сквозь весь этот страх тонкой, но не рвущейся нитью, тянулось чувство долга. Я не знала, смогу ли теперь хоть чем-то отплатить Максу за его доброту и помощь с операцией Дениса. Он протянул руку, когда мир отвернулся, а я… Я теперь сидела здесь, в логове его врага, играя в опасную игру, ставка в которой была — моя жизнь и, возможно, его покой. Пока могла, я старалась действовать по нашему разработанному плану. Другого у меня все равно не было. Я произносила нужные слова, вплетала в правду необходимую ложь, старалась, чтобы голос не дрожал, а дыхание оставалось ровным. Это был мой щит и мое оружие, хлипкое, ненадежное, но единственное.

Внимание, с которым Игнат меня слушал, само по себе было пугающим. Он не перебивал, не вставлял колких замечаний, не поторапливал, когда от нахлынувшего волнения голос срывался, и я брала небольшие паузы, чтобы собраться с мыслями. Он просто сидел рядом. Его мощная фигура казалась не угрожающей, а… сосредоточенной. Он слушал так, словно в этот момент для него не существовало ничего важнее, чем мои сбивчивые слова, мои обрывочные воспоминания. Словно моя история — эта нелепая, болезненная смесь потерь, страха и маленьких надежд — была ему не безразлична. Молчание оборотня заставляло меня говорить честнее, выворачивая душу наизнанку, даже когда было стыдно и больно.

Со своей стороны мне было интересно наблюдать, как по ходу моего рассказа менялось выражение его лица. От ледяной, оценивающей глубины взгляд Игната постепенно становился… теплым. Почти мягким. В нем появилось участие, та самая человеческая искра, которую я раньше в нем не замечала. Маска хищника, непроницаемого и опасного, спадала, обнажая что-то другое. Что-то сложное, усталое, почти… родное.

— Да уж… Непросто тебе пришлось, — в итоге заключил он, задумчиво подхватив мою ладонь в свою, горячую и широкую. Я невольно напряглась от этого собственнического жеста, замерла испуганной птицей. — Только одного не пойму. Ты жила среди оборотней в Лунмаре, знала о том, что происходит в полнолуние в священную ночь. И после этого все равно выбрала именно ее для поездки?

Я выдернула свою руку из его ладони и обняла себя за плечи. Вот и что тут сказать? Игнат был прав. В здравом уме в эту ночь ни один нормальный человек и из дома бы не вышел.

— Это был не мой выбор. Мне пришлось так поступить. Рискуя собой, и все же…

— От чего ты бежала? Тебе кто-то угрожал? — мужские брови со всей суровостью сошлись к переносице. Оборотень придвинулся ближе.

— Я не хочу об этом говорить. Пусть останется в прошлом. Дениса выписали, он сейчас в безопасности, среди друзей. Это самое главное.

— Хорошо, — глубоко вздохнул оборотень, явно не собираясь прощать моих обидчиков. — Расскажешь, как будешь готова. Поверь, мы с отцом сумеем вас защитить.

Я слушала, и ничего не понимала. При чем тут его отец? И на каком основании нас с братишкой так быстро приняли в семью?

— Всегда мечтал о младшем брате, — тем временем продолжил Игнат. — А Денис оборачивается? Или он тоже полукровка, как ты? Я бы стольким вещам его научил, — произнес он как-то мечтательно, даже вдохновленно, глядя при этом мимо меня, в угол комнаты, будто видел там призрачного мальчишку, с которым уже делился своими мужскими секретами.

От удивления у меня на время полностью отняло дар речи. Воздух будто застыл в легких. Эта фраза, такая простая и человечная, выбила из-под ног всю почву. Я ожидала чего угодно — холодного анализа, новых вопросов, даже угрозы, но не этой внезапной, обнаженной искренности.

— Ну ты чего, сестренка, обиделась что ли? — он перевел на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на легкое, почти братское смущение. — Я ведь не специально. Просто с парнями мне как-то легче.

— Сестренка? — наконец сорвалось с моих подрагивающих губ. Это слово, нелепое и оглушительное, повисло в воздухе. Вся логика нашего страшного знакомства, весь ужас того утра рушился от одного этого обращения. — А как же… — мои пальцы, холодные и неловкие, сами потянулись к шее, коснулись того места, где под кожей все еще ныла память о его клыках.

— Так. Постой, — Игнат резко, но без грубости развернул меня к себе лицом, обхватив за плечи. Его ладони были теплыми и тяжелыми, приковывающими к месту. Взгляд стал пристальным, почти пронзающим. — Ты что, совсем ничего не помнишь?

— Укус очень даже помню, — выдохнула я, и голос прозвучал сдавленно. — И это было реально больно.

— Нет, не сам укус, после? — он наклонился чуть ближе, и в его глазах читалось какое-то странное, лихорадочное ожидание.

— А после разве я не отключилась? — в моей голове был только туман, боль и потом — провал.

— До этого. Когда меня начало тошнить.

— Съел что-то не то? — нервно, почти истерично усмехнулась я, пытаясь отгородиться от нарастающей в груди путаницы шуткой.

— Твой отец, Юля, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, как будто вбивая его мне в сознание. — Ты назвала его имя. Евгений Смирнов. Это мой родной дядя, младший брат моего отца. А значит…

Он не договорил. Не нужно было. Осознание накрыло меня не волной — цунами. Горячей, стремительной, сметающей все на своем пути. В ней смешались обжигающие вспышки: та самая надежда, которую я носила в сердце с детства — надежда найти свою кровь, свою семью. Дикое, головокружительное облегчение — я не чужая, не добыча, я… своя. И тут же, как ледяное подводное течение, ворвался потаенный, душащий страх. Страх, что здесь, в этой его другой жизни, я не нужна своему отцу. Что родство крови ничего не значит перед лицом законов стаи, перед той пропастью, что уже пролегла между нашими мирами. Я сидела на кровати, зажатая в руках Игната, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слезы, и не могла понять — это слезы счастья или нового, еще более страшного одиночества.

— Папа… — голос сорвался в шепот. — Где он? Я смогу его увидеть? — Слова вырвались сами, обнажая ту самую детскую, не зажившую рану.

Я смотрела на Игната и видела, как на его лице застывает что-то тяжелое и необратимое. Вся та мягкость, что появилась там минуту назад, сменилась немой скорбью. Его глаза потемнели, в них отразилась целая бездна потерь. Он не ответил сразу, и эта пауза была страшнее любых слов.

Потом его крепкие, сильные руки — уже не хватка хищника, а опора родного человека — обняли меня. Он прижал меня к груди, нежно, по-братски, давая укрыться от надвигающейся бури. И в этом жесте не было ничего лишнего, только суровая, молчаливая поддержка.

— Мне очень жаль, Юль. Я видел его, когда был еще ребенком. А потом началась война, и он пропал без вести.

Слова прозвучали как приговор. Как последний щелчок замка на двери, за которой я надеялась его найти. Вся надежда, что только что взметнулась так высоко, рухнула, разбиваясь об эту жестокую реальность. Я разрыдалась, бессвязно и бесконтрольно, уткнувшись лицом в крепкое мужское плечо. Плакала об отце, которого так и не узнала, о всех этих годах пустоты, о жестокости этого мира, который отнимал все самое ценное.

Игнат не отталкивал меня. Просто крепко держал, поглаживая мои сотрясающиеся плечи. Потом, когда рыдания пошли на спад, он аккуратно принялся вытирать мои слезы. Его прикосновения были грубоватыми, но на удивление бережными.

Только сейчас, сквозь пелену слез, я начала всматриваться в его черты, и замечать то, что раньше ускользало. Те же глаза с густыми ресницами, та же форма надбровных дуг, придающая взгляду скрытную глубину. Даже линия губ, очертания улыбки… они были знакомыми. Правда, на его суровом, мужественном лице эта улыбка появлялась слишком редко, будто луч солнца в хмурый день. Но она была наша, общая. Часть той самой крови, что текла в наших жилах и, наконец, нашла друг друга в этом хаосе.