Юля

Силы возвращались быстро. Уже на следующий день, держась за стены, я смогла самостоятельно добраться до ванной. Включила воду, и пока она набиралась, подняла взгляд на зеркало.

Отражение смотрело на меня чужими глазами. Кожа казалась такой бледной, почти фарфоровой, под глазами пролегли темные тени. Взгляд был потухшим. Всего одна ночь. Одна жуткая ночь, и отпечаток пережитого застыл на моем лице.

Игнат объяснил, что укус отравил не только его, но и меня — мой организм боролся с чужеродным белком, с шоком от вторжения. С этим, мол, и было связано мое разбитое состояние. Его объяснения были логичны. Но он не знал… не мог знать того, что мне пришлось пережить до встречи с его стаей. Погоня, страх за Дениса, холодное отчаяние, непроходящее чувство, что стою на краю пропасти… Нервы были измотаны, превращены в оголенные, дрожащие провода. Я невольно вздрагивала от каждого звука — от скрипа половицы в коридоре, от далекого лая собаки, от собственного слишком громкого дыхания. Тело помнило каждый миг страха.

— Оборотни в отличие от людей восстанавливаются в разы быстрее, — говорил Игнат, заходя проведать меня. Его голос старался быть ободряющим, но в нем слышалось напряжение. — Защита от кровосмешения — это не шутки. Природа мудра, она ставит жесткие барьеры.

Всякий раз, возвращаясь к этой теме, мой новоявленный брат не мог скрыть угрызений совести. Его взгляд становился тяжелым, он избегал смотреть мне прямо в глаза, могучие плечи слегка опускались под невидимым грузом.

А меня не оставляла другая, темная и липкая мысль. Что, если бы до укуса, Игнат решил взять меня силой? Как тогда мы смотрели бы сейчас друг другу в глаза? Смогла бы я когда-нибудь стереть такое из памяти?

Это «если бы» висело между нами незримой, но прочной стеной. Оно делало его нынешнюю заботу еще более хрупкой, а мое доверие — осторожным.

— Прости, — в сотый раз повторил мужчина, застыв в дверном проеме, словно чувствовал тоже самое. — Я должен все объяснить. После смерти своей истинной… — он сделал паузу, и его взгляд на миг ушел вглубь себя, в ту пустоту, которую, как я теперь понимала, никто не мог заполнить. — Я долго был один. Совсем один. Вот мне и сорвало крышу. Когда почувствовал твой запах на той дороге… такой знакомый и родной, — он качнул головой, будто до сих пор не мог в это поверить, — чуть с ума не сошел. А потом, стоило подхватить тебя на руки… — его пальцы непроизвольно сжались, вспоминая тот момент. — Кто же знал, что мы окажемся родственниками? Что это был зов крови, а не… не то, о чем я подумал сначала?

В его глазах читалась мучительная растерянность сильного зверя, который нанес рану, не желая того. Он боролся с инстинктами, которые обманули его, подсунув родственную душу под маской возможной пары.

— С другой стороны… — мой голос прозвучал тихо. Как же сложно было облечь мысли в слова. — Хорошо, что это оказался ты. И все обернулось именно так. — Я пыталась успокоить, но не знала точно кого — его или саму себя. Ведь эта новая реальность, где я обрела брата, а до этого потеряла… любимого, была полна горького привкуса.

Мысль о Максе пронзила сердце, заставив его сжаться. Мне уже не видать счастья с ним. Он выбрал другую, свою истинную волчицу. Эта боль была тихой и глухой, как ноющая рана.

Но и отдаться в руки кому-то случайному ему в отместку… Нет. Такого мне не хотелось даже в самые горькие минуты. Это было бы падением, предательством самой себя. Унизительной попыткой заткнуть одну боль другой.

Я смотрела на Игната, на этого сильного, запутавшегося оборотня, и понимала пропасть между нашими мирами. У оборотней, все было просто: инстинкты, зов крови, заветы стаи. Выбора, как такового, и не было. Была природа.

А мне, выросшей между двумя мирами, хотелось, чтобы этот выбор был осознанным. Чтобы он рождался не из животного порыва или чувства долга, а из тихой, ясной уверенности где-то глубоко внутри. Если уж и быть с кем-то, разделить свою жизнь… то только по любви. Самой настоящей. Той, что побеждает страх и преодолевает пропасти. Даже если шансов на нее сейчас не было видно вовсе. Эта мысль оставалась моим тихим, упрямым бунтом против судьбы, что так грубо распорядилась мной и моим сердцем.

— Чья это комната? — спросила я тихо, оглядывая уютное, но застывшее во времени пространство. На столе лежал засушенный букет, кристаллы необычной формы и несколько вышитых салфеток.

— Моей мамы, — голос Игната прозвучал приглушенно, с той особой, сдержанной нежностью, с которой говорят о самом дорогом. Он сделал шаг вперед и кончиками пальцев с осторожностью коснулся корешков книг на полке, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и живому. На его обычно суровом лице мелькнула грустная, далекая улыбка. — Вы бы друг другу понравились. Она тоже любила книги. И упрямилась, если что-то шло не по ее плану.

В его словах было столько тепла и сожаления, что у меня в груди защемило. Я молчала, давая ему время, но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неизбежный.

— Что с ней случилось? — наконец выдохнула я, боясь услышать ответ.

Игнат отвернулся к окну, мужские плечи напряглись, будто под невидимой тяжестью. Когда он заговорил, голос стал низким, монотонным, словно он зачитывал сухой отчет, чтобы не дать чувствам разорвать его изнутри.

— Около года назад в нашей стае случилась большая беда. Сонная лихорадка. — Брат произнес это название с ледяной ненавистью, смешанной с беспомощностью. — Она унесла жизни многих волчиц. Заболевали только женщины. От совсем юных, только что прошедших первое превращение, до умудренных опытом старейшин. Болезнь не щадила никого. Появлялась выборочно, как проклятие, забирала и самых сильных, и самых стойких. — Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Со всеми нашими технологиями, связями, всем… причину так и не удалось установить. Это было словно невидимое оружие, нацеленное прямо в сердце стаи. Кто знает, может, Северные Волки постарались? Они как раз потеряли старого Альфу, и винили во всем нас.

Игнат замолчал, собираясь с силами, чтобы продолжить рассказ, а я вдруг подумала, что где-то все это уже слышала: нелепые обвинения, которые ни на чем не основаны, взаимные нападки, угрозы. Но об этой жуткой эпидемии в Багряной заводи ни разу не упоминали. Я даже представить не смела, что Макс хоть как-то мог быть к такому причастен.

— Сначала была высокая температура. — продолжил Игнат свой рассказ. — Такая, что ее ничем не сбить. Потом судороги… — его голос дрогнул, и он резко провел рукой по лицу, — будто их колотило электричеством. А потом они просто засыпали. Глубоко. И уже не просыпались.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Я видела, как дрожала его челюсть, как боль, которую он месяцами носил в себе, рвалась наружу.

— Я потерял сразу двоих, — прозвучало как приговор. — Свою истинную, Алину… с которой мы готовились к свадьбе. И маму.

Брат не сказал «умерли». Он сказал — «потерял». Как будто они куда-то ушли, заблудились в том самом сне, из которого нет возврата. Горе, висевшее на нем, было почти осязаемым — тяжелым плащом, сгибающим его могучую спину.

— Мне очень жаль, — прошептала я, и эти слова показались такими же беспомощными и невесомыми, как пепел. Они не могли ни согреть, ни утешить, ни вернуть утраченное. Но сказать что-то другое было просто невозможно. Моя рука сама потянулась к нему, но замерла в полушаге, не решаясь нарушить ту хрупкую скорлупу горя, в которой он сейчас находился.

Игнат кивнул, коротко и резко, будто отгоняя нахлынувшие чувства. Его взгляд стал острым, почти пронзительным, когда он перевел его на меня.

— Теперь понимаешь, почему за тобой так гнались? — спросил брат, и в его голосе прозвучало не оправдание, а горькая, жестокая логика выживания. — В этом году многие из наших остались без пары. Сильные, молодые волки… а рядом пустота. Инстинкт не спорит с разумом, когда речь идет о продолжении рода. Особенно когда род на грани.

Я молча кивнула, начиная осознавать весь масштаб трагедии. Это была не просто погоня за чужачкой. Это была отчаянная попытка ухватиться за любую возможность, за любой намек на женское начало, которое могло бы дать стае шанс.

— А почему не позвать девушек из других кланов? Или из Светоча? — осторожно спросила я, пытаясь мыслить рационально сквозь пелену сочувствия. — При определенных условиях, думаю, кто-то с радостью задумался бы о переезде. Союз, безопасность, новая жизнь…

Игнат усмехнулся, но это был сухой, безрадостный звук, больше похожий на стон. Он отвернулся, уставившись в ту же точку за окном, где, казалось, витал призрак прошлого.

— Старейшины решили скрыть случившееся, — произнес он с ледяной, циничной прямотой. — Официальная версия — эпидемия редкого гриппа, унесшая жизни ослабленных. Полная изоляция территории на время. — Он повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не только горечь, но и усталую мудрость, граничащую с отчаянием. — Да и кто к нам поедет, узнай правду? Кто захочет связать свою судьбу с кланом, на земле которого без видимой причины умерло столько женщин?

Он сделал паузу, и тишина наполнилась невысказанным страхом.

— Мы все еще опасаемся ее возвращения, — признался он тихо. — Каждую ночь, когда луна освещает наши земли, Стражи прислушиваются к дыханию своих женщин. К тишине в их комнатах. Мы боимся этой напасти больше, чем любой войны, больше, чем любого врага. Потому что врага можно увидеть, с ним можно сразиться. А эта болезнь… она пришла беззвучно и забрала самое дорогое, оставляя после себя только тишину и вопросы, на которые нет ответов.

Слова Игната повисли в воздухе тяжелым, токсичным грузом. Я смотрела на него и понимала, что обрела не просто брата и защиту. Я ступила на землю, отмеченную тайной и тенью смерти.

— Прости, я не хотел тебя напугать. С тех пор сонная лихорадка не возвращалась, — продолжил он уже ровнее. — Но теперь у Белых Стражей… каждая женщина, каждая девочка — на особом счету. Мы не можем позволить себе потерять ни одну. Потому что каждая такая потеря… — он обернулся ко мне, и в его глазах, полных старой боли, я увидела жесткую, стальную решимость, — это не просто горе. Это угроза самому существованию стаи. Нашего будущего.

* * *

Звонки Денису были короткими и формальными. Я отчитывалась, что жива, что со мной все в порядке, что скоро вернусь. Голос его звучал озабоченно, но я отмахивалась от вопросов, не в силах объяснить то, что творилось в моей новой реальности. Каждое слово давалось с трудом, будто я пыталась говорить на двух разных языках одновременно. Не предупредить его о Саве, не спросить что-то о Максе у меня не получалось, Игнат все время был рядом.

И вот настал тот день, когда силы вернулись достаточно, чтобы спуститься на первый этаж. Лестница казалась бесконечной, ноги были ватными, но упрямое желание вернуть хоть каплю самостоятельности гнало меня вперед. Внизу пахло кофе, жареным беконом, чем-то домашним, сдобным. И тишиной. Не уютной, а настороженной.

Игнат говорил, что в доме они живут вместе с отцом, но прежде с дядей я еще не встречалась. В просторной кухне за массивным деревянным столом сидел мужчина лет шестидесяти, но время, казалось, не ослабило его, а закалило, как мореный дуб. Широкие плечи, прямая спина, даже сидя, он занимал все пространство вокруг себя. Волосы, густые и седые, были коротко острижены. Лицо — изрезанное морщинами, жесткое, с тяжелой, упрямой челюстью и пронзительными, холодными, серыми глазами, в которых не было ни капли тепла. Это был взгляд хищника, оценивающего добычу, и не находящего в ней ни ценности, ни угрозы.

— Ну, здравствуй, — произнес он низким грубоватым голосом. При этом медленно и беспристрастно Демьян Иванович смерил меня строгим, оценивающим взглядом с головы до ног.

Я невольно поежилась, чувствуя себя не родственницей, а незваным, сомнительным существом, принесенным ветром на его порог. Мне стало неуютно, будто я стояла не на полу, а на тонком, растрескавшемся льду.

— Здравствуйте, — выдохнула я, щеки предательски покраснели. Растерянность сковала язык. — Меня зовут Юля. Спасибо, что приютили, — торопливо добавила я, пытаясь заполнить звенящую, неловкую паузу, которая тянулась мучительно долго.

Дядя не ответил. Лишь медленно, с преувеличенным вниманием, отпил глоток кофе, поставил кружку и наконец бросил, глядя куда-то мимо меня:

— Как я и думал. Ничего общего с нашей породой.

Слова упали, словно камни. Холодные, тяжелые, отсекающие любые возможности. Он не представился. Не кивнул. Просто констатировал факт моего несоответствия и, потеряв ко мне всякий интерес, вернулся к своей трапезе, будто я стала частью интерьера — неудобной, но пока терпимой.

В горле встал ком. Мне бы развернуться и уйти после такого. Уйти туда, где воздух не режет легкие ледяным пренебрежением. Ведь я, глупая, почему-то решила для себя, что дядя не хотел меня беспокоить, пока я не встану на ноги, вот и не заглядывал. Ждал, когда я окрепну для достойного знакомства. Какая наивность! На деле, мне здесь были совсем не рады. Еще и Игнат куда-то запропастился, оставив меня один на один с этим суровым, неприступным утесом.

Внутри у меня что-то надломилось, а потом — вспыхнуло. Не страх, а горькая, обжигающая обида. Обида за отца, которого он, наверное, тоже не считал достойным. Обида за себя, за маму.

Я сделала шаг вперед, к столу. Руки дрожали, но голос, к моему удивлению, прозвучал четко и твердо, перекрывая тиканье часов на стене.

— И все-таки, — сказала я, глядя прямо в его холодные, отчужденные глаза, — я дочь вашего брата. Хоть и полукровка.

В воздухе повисло напряжение, густое и острое, как запах перед грозой. Демьян Иванович медленно поднял на меня взгляд. В его серых глазах что-то мелькнуло — не тепло, нет. Но, возможно, тень удивления. Или начало уважения к той самой «породе», которая вдруг проявилась не во внешности, а в характере.

Дядя, хоть и был намного старше отца, каким я его помнила, но в его чертах, в резком повороте головы, в манере держать спину прямо, угадывалось неуловимое сходство. Он был как суровая, выжженная временем копия того улыбчивого, более мягкого мужчины из моего прошлого. И в этом сходстве была и щемящая боль, и странное утешение. Он — единственный, кто мог рассказать мне об отце по-настоящему, не приукрашивая и не скрывая. Я была бы благодарна за любую крупицу информации.

И я, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, засунула подальше свою гордость. Ту самую, что только что заставила меня выпрямиться. Сейчас нужна была не дерзость, а смирение.

— Простите, что вторглась в ваше пространство, — начала я тихо, опустив голову. — Знаю, я для вас чужая. Я приехала сюда, чтобы найти папу. Но узнала, что еще во время войны он пропал без вести… — голос дрогнул. Я заставила себя продолжать. — Если мой отец хоть что-то значил для вас… я очень хотела бы узнать о нем побольше. А потом… — я подняла на него взгляд, полный надежды и решимости, — я уеду. Не буду вам мешать.

Я ждала. Ждала хоть какого-то отклика — сурового рассказа, короткого воспоминания, даже упрека. Но не этого.

— Это вряд ли, — отрезал дядя, и его фраза прозвучала как ледяной душ, окативший меня с головы до ног. Коротко, безапелляционно, перечеркивая все мои планы одним махом.

— Что вы имеете в виду? — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегает холодок тревоги. Я ожидала, что он заговорит об отце, о прошлом. Но его взгляд был устремлен не в воспоминания, а прямо на меня, в мое настоящее и, как выяснилось, в мое будущее.

— Ты приехала к нам по своей воле, еще и в священную ночь. Так? — спросил он, и в его вопросе не было любопытства, только констатация факта, на котором строился неумолимый вывод.

— Да, — кивнула я, не понимая, к чему он клонит.

— Тогда слушай и запомни раз и навсегда, — его голос стал жестче, с металлическими нотами. — Теперь ты одна из нас. Полукровка, которая слышит голос стаи, а значит, может дать здоровое потомство. Свои желания и планы оставь в прошлом.

От его слов в голове начался оглушительный звон. Это было не просто неприятие. Это было заточение.

— Но… я же не пленница, чтобы удерживать меня силой? — прозвучал мой голос, тонкий и полный неверия. Это был крик разума против абсурдной, дикой реальности.

Демьян Иванович медленно, с непоколебимой властностью, поднялся из-за стола. Его тень накрыла меня, и в комнате сразу стало тесно и душно. Он не повышал голос, но каждое слово било, как молот.

— Будешь спорить с Верховным Старейшиной? — прогремел он, и в его глазах вспыхнул холодный, не допускающий возражений огонь. Это был взгляд не дяди, а оборотня, наделенного большой властью. — В следующее полнолуние получишь брачную метку от того, кто тебя пожелает. Таков закон стаи. Твой выбор был сделан в ту ночь, когда ты переступила наш порог. Теперь живи с последствиями.

Мир вокруг поплыл. Пол, стены, этот суровый мужчина передо мной — все смешалось в кашу из ужаса и бессильной ярости. Я приехала искать прошлое, а наткнулась на клетку для своего будущего. И ключ от этой клетки, казалось, только что был выброшен далеко-далеко.