Юля

Ночную тишину, уже ставшую привычным саундтреком к моему бегству, внезапно разорвал протяжный, леденящий душу волчий вой. Он не просто звучал — он вибрировал, отзываясь эхом в грудной клетке. Он доносился не из одной точки, а будто из самой глубины и толщи леса, окружавшего меня со всех сторон, напоминая с жестокой, неоспоримой ясностью: я не одна.

Каждый новый вой, тоскливый, полный дикой, первобытной силы, заставлял меня невольно вжиматься в сиденье, как будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Пальцы, уже затекшие от мертвой хватки на руле, сжимались еще сильнее, до боли. Я молилась про себя, беззвучно, отчаянно, шепча одни и те же слова, как заклинание: «Не учуйте. Не приближайтесь. Просто старая машина. Ничего интересного».

Я боялась, что оборотни с их инстинктами хищников способны уловить страх за мили, — почувствуют соленый запах моего ужаса, услышат слабое биение одинокого человеческого сердца сквозь тонкий металл, обнаружат жалкое, ползущее пятнышко на их забытой богом трассе.

Время в этой ночной погоне растянулось, как горячая смола. Минуты казались часами. Я ехала и ехала, а черная лента дороги не кончалась. Лес по бокам превратился в сплошную, безликую стену тьмы. Даже луна, моя недавняя спасительница, скрылась за рваными облаками.

И тогда, на самом краю отчаяния, на восточном горизонте забрезжил рассвет. Сначала это была лишь тонкая, бледно-серая полоска, едва различимая за черными зубьями елей. Потом небо начало медленно светлеть, переходя из густого индиго в холодный, пепельно-синий цвет. В моей душе, сжатой в ледяной ком страха, дрогнула и ожила крошечная, хрупкая надежда.

Свет. Утро. Может, они отступят? Может, я уже почти…

Но надежда была предательской. В тот самый момент, когда первый луч солнца золотым лезвием тронул верхушки деревьев, двигатель «Ласточки» взвыл, захрипел и забарахлил. Ровное тарахтение сменилось судорожными подергиваниями, машина потеряла мощность. Стрелка тахометра беспомощно затряслась.

«Нет, нет, нет, только не сейчас, прошу тебя, держись!»

А вой… вой тем временем становился все ближе. Теперь он звучал не сбоку, а позади. И не один. Это был целый хор низких, рычащих глоток, настигающий меня. В зеркале заднего вида, в тусклом свете зари, я увидела их. Сначала просто тени, несущиеся вдоль дороги быстрее, чем должно быть возможно. Потом формы обрели четкость: огромные, мощные белые волки, чья шерсть отсвечивала в предрассветных сумерках призрачным сиянием. Их было много, но трое, самые крупные и быстрые, уже отделились от стаи и неслись прямо за мной, с каждой секундой становясь все ближе, огромнее. Я видела блеск их глаз — не золотых, как у стражей на воротах, а холодных, голубовато-белых, как зимний лед. Видела, как мышцы играют под белой шкурой с каждым мощным толчком лап.

Сердце в груди превратилось в бешеный молоток, бьющий по ребрам. Дыхание перехватило. Я вжала педаль газа в пол, до самого упора, умоляя «Ласточку», и проклиная ее же. Но она уже не могла ехать быстрее. Ее хриплый рев был жалким лепетом на фоне нарастающего грохота волчьих лап по асфальту. Они были уже так близко, что я, казалось, чувствовала жар их дыхания на заднем стекле, слышала свист воздуха, рассекаемого их телами.

И тогда, впереди, на дороге, прямо посреди полосы, возник он.

Волк вышел из леса не спеша, величаво, будто дорога принадлежала ему по праву. Это был вожак. Он был больше других, намного больше. Его белая шерсть казалась платиновой в первых лучах солнца, а взгляд… Пронзительный взгляд встретился с моим через лобовое стекло, и в его глазах не было ни злобы, ни голода. Была лишь абсолютная, безраздельная власть и холодная уверенность в том, что бегство окончено.

Мозг отключился. Инстинкт взял верх. Не думая, не рассчитывая, на чистом, животном ужасе, я резко вывернула руль и нажала на тормоза изо всех сил. Резина взвыла, запахло горелым. «Ласточка» пошла юзом, беспомощно скользя прямо навстречу гигантскому зверю. Я закрыла глаза и приготовилась к удару . В последнее мгновение перед темнотой в ушах стоял и вой стаи, и собственный сдавленный крик.

Сначала был оглушительный удар — лобовое стекло превратилось в паутину из тысяч трещин. Потом — скрежет металла, рвущегося о землю и деревья. «Ласточка», подчиняясь дикой физике, перевернулась через капот, один раз, с душераздирающим грохотом, и замерла на боку, а затем с последним стоном осела на крышу. Стекло посыпалось внутрь мелкими, острыми алмазами.

Я повисла вниз головой, удерживаемая лишь врезавшимся в плечо ремнем безопасности. Он давил, перехватывая дыхание. В ушах звенело, в висках стучала адская кузница. В глазах плавали темные пятна, но сознание, к моему собственному ужасу, не покинуло меня полностью. Я потеряла его лишь на краткий, предательский миг — и теперь жалела об этом. Потому что проснулась в аду.

Боль пронзила все тело — тупая, разлитая, с острыми шипами в ребрах и голове. Воздух был густ от запаха бензина, горячего масла и… пыли. Я висела, как трофей, в перекошенном салоне, и сквозь разбитые окна доносилось тяжелое, сопящее дыхание и низкое рычание. Они были здесь. Совсем рядом.

И тогда… в моей голове, поверх шума в ушах и собственного стучащего сердца, возникли голоса. Чужие. Мужские. Грубые, с хрипотцой, будто я подключилась к какому-то проклятому радиоэфиру.

«Я первый! Я учуял этот сладкий страх еще у границы!» — прорычал один, и его мысленный голос был полон звериной похвальбы.

«Врешь, Грон! Это я вывел стаю на ее след! Мой нос никогда не ошибается. Эта человечка так сладко пахнет, так бы и нюхал», — ответил другой, и в его «словах» слышалось нескрываемое удовольствие.

«Прекратите грызться, как щенки», — раздался третий, уверенный и властный. Тот, чей взгляд я встретила перед падением. «Она оказалась на нашей земле в священную ночь. А значит, по правилам стаи, я могу отдать ее тому, кому сочту нужным. Игнат, не ты ли печалился о том, что остался без самки? Ты отлично показал себя в последней битве. Заслуженный трофей.»

Я зажмурилась, пытаясь выгнать эти голоса, но они звучали внутри моей головы яснее, чем если бы кричали снаружи. Они спорили обо мне, как о куске мяса. Мой страх, моя боль — все это было лишь приправой, возбуждающей их аппетит.

Совсем рядом раздались чужие шаги. Через разбитое боковое окно я увидела движение — огромную белую тень, которая сжалась, задрожала. Кости затрещали с отвратительным, влажным звуком, шерсть будто втянулась внутрь. И за считанные секунды на месте матерого волка возник мужчина.

Он был молод, атлетичен, обнажен и пугал своей дикой, необузданной силой. Мускулы перекатывались под загорелой кожей, испещренной шрамами и татуировками в виде древних рун. Его лицо казалось суровым, с резкими скулами и мужественным подбородком. Короткие русые волосы подрагивали на ветру. Обернувшись, он даже не вздрогнул от холода утреннего воздуха.

С интересом глядя на меня, мужчина подошел к искореженной машине, ухватился руками за боковую дверь. Мускулы на его руках и спине вздулись буграми. Раздался звук рвущегося металла — и дверь оторвалась с легкостью, с которой срывают крышку с консервной банки. Он отшвырнул ее в сторону, и она с грохотом ударилась о дерево.

Потом Игнат заглянул в салон. Изучающий взгляд его зеленоватых глаз встретился с моим. Одной рукой оборотень вцепился в ремень безопасности возле самого замка. Когти — нет, просто длинные, жесткие ногти — блеснули на мгновение. Он дернул. Ткань ремня порвалась с сухим щелчком, как гнилая нитка.

Невесомость. Падение. Но, прежде чем я ударилась о потолок-пол, его мощные руки подхватили меня, вытащив из металлической ловушки, как вынимают сердцевину из плода. Холодный утренний воздух обжег кожу. Я висела в его объятиях, беспомощная, в синяках и ссадинах. Мужчина прижал меня к своей груди, и я почувствовала жар его кожи, дикое, ровное биение сердца.

«Священная ночь еще не закончена. Самка твоя», — прозвучал в моей голове один-единственный, неоспоримый мысленный приказ. Это был голос вожака. И вокруг, в лесу, я мысленно услышала недовольное, но покорное рычание остальных.

Игнат благодарно кивнул, унося шокированную меня прочь от обломков. Я видела, как другие оборотни, уже в человеческом облике, крепкие и голые, смотрят на нас. В их глазах смешались — голод, зависть и уважение к силе своего вожака. А я могла только беззвучно смотреть в наступающее утро, понимая, что одна ловушка сменилась другой, куда более страшной. И что мое путешествие к Белым Стражам только что приняло самый ужасный и непредвиденный поворот.

— Нет! — крик вырвался из моего горла хриплым, отчаянным воплем. Голос вернулся ко мне, подпитанный диким приливом адреналина и последними остатками гордости. Я ухватилась за эту соломинку, за последний шанс. — Как вы смеете! Я вам не вещь какая-то! — попыталась вырваться, но его руки были как стальные тиски. — Я приехала найти своего отца. Он один из вас, тоже оборотень!

Слова повисли в холодном утреннем воздухе. Мужчина, несущий меня, лишь слегка наклонил голову. Его губы растянулись в медленной, хищной улыбке, обнажив слишком ровные, слишком белые зубы.

— Еще и полукровка, — произнес он с глубоким, довольным придыханием, будто я только что сообщила ему восхитительную новость. Его шаги не замедлились ни на мгновение. — Тем лучше. Значит, крови не испугаешься. Быстрее поладим.

Его логика, чудовищная и простая, заставила меня похолодеть изнутри. Он не видел в этом связи, семьи. Видел лишь удобство.

— А кроме отца у тебя кто-то есть? — продолжил незнакомец свой чудовищный допрос низким, вкрадчивым голосом прямо у моего уха. — Супруг? Жених? Дети?

Мысль ударила, как молния. Соврать! Сказать, что за мной уже выехал разъяренный жених-оборотень, который порвет его, как тузик грелку. Или, что еще лучше — что я замужем, мать семейства, у меня куча детей, и такой расклад, может, поубавит его… пыл? Но когда я подняла глаза, чтобы выдать эту ложь, слова застряли в горле.

Он смотрел на меня. Его глаза, теперь отливавшие в глубине теплым, опасным золотом, будто видели меня насквозь. Видели каждый нерв, каждую дрожь, каждый обманчивый импульс в моем мозгу. И от этого пронизывающего взгляда, от невыносимой близости его обнаженного, могучего тела, мое лицо предательски залилось густым, жгучим румянцем стыда. Я чувствовала жар своей кожи на фоне утреннего холода.

— Значит, никого? — решил уточнить оборотень, не дожидаясь ответа. В его тоне звучала плотоядная уверенность. Он уже подходил к небольшой поляне, окруженной высокими соснами, и без лишних церемоний опустился на колени, укладывая меня на мягкий, влажный от росы ковер из мха и прошлогодней хвои. — Вот это добыча… — прошептал мужчина, склоняясь надо мной, загораживая светлеющее небо. Его огромная тень накрыла меня целиком. Одна его рука легла рядом с моей головой. — Такая милая и чистая малышка.

Чужое теплое дыхание, пахнущее диким медом и лесом, коснулось моего лица. От ужаса у меня свело желудок.

— Пожалуйста, отпусти! — взмолилась я, и в голосе послышались слезы, которые я так боялась показать. — Ну зачем я тебе? Ты же меня совсем не знаешь! Я вижу, ты… ты хороший человек…

Это была последняя, жалкая попытка апеллировать к чему-то человеческому в нем. Но я тут же поняла свою ошибку.

Он замер. Золотистые искры в его глазах вспыхнули ярче, почти ослепительно, губы приоткрылись в беззвучном рыке.

— Я оборотень, — прорычал Игнат, и в этих двух словах звучала вся его суть — дикая, необузданная, первобытная. Он жадно повел носом, вдыхая мой запах страха и беспомощности, склоняясь так близко, что наши носы почти соприкоснулись. — И я выбрал тебя. Ты неслучайно оказалась в нашем лесу в эту священную ночь. Так распорядилась сама судьба. Теперь ты моя.

Эти слова прозвучали как приговор. Как печать. В них не было места для просьб, для логики, для человеческих условностей. Была только простая, жестокая воля хищника, нашедшего то, что он считал своим. И от этого осознания во рту стало горько и пусто, как после потери всего, что имело значение.

— Не бойся, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, обманчиво успокаивающий, как гул перед бурей. — Больно почти не будет.

Это была последняя капля. «Почти». От этого слова во мне что-то сорвалось. Я вцепилась ему в плечи, в предплечья, покрытые жесткими волосками и шрамами, и изо всех сил попыталась оттолкнуть. Мои ногти впились в его кожу, но она была словно непробиваемая. Я билась, как пойманная птица, но его тело, тяжелое и неумолимое, будто скала, лишь сильнее придавило меня к земле. Холодная влага мха просочилась сквозь тонкую ткань моей одежды. Я стиснула зубы до боли, в глазах потемнело. В голове пронеслись обрывки ужасных картин того, что ждет меня дальше. Насилие. Потеря себя.

Чужие руки грубо рванули ворот моей футболки. Ткань затрещала по швам с жалким, беспомощным звуком, обнажив плечо и ключицу. И тогда я увидела, как меняется его лицо. Челюсть выдвинулась чуть вперед, губы оттянулись, обнажив клыки, которые стали длиннее, острее, смертоноснее. В глазах оборотня яростным пламенем вспыхнуло золото.

С рыком, низким и исходящим из самой глубины груди, он вонзил зубы мне в шею.

Боль была огненной и ледяной одновременно. Острое, жгучее проникновение, за которым последовала волна оглушительной, пульсирующей агонии. Мир заплясал, закружился. Я вскрикнула, но звук застрял в перехваченном горле. Головокружение накатило мгновенно — земля ушла из-под спины, небо смешалось с ветвями деревьев в серую, тошнотворную карусель. Я почувствовала тепло собственной крови, стекающей по коже, и жар его дыхания на ране. В ушах зазвенело, тело обмякло, сопротивление ушло вместе с силами.

Оборотень оторвался так же резко, как и напал. На его губах алела моя кровь.

Он оставил на мне свою метку!

— Прижми здесь, — бросил коротко мужчина, его голос охрип, и казался странно напряженным. Игнат схватил мою дрожащую, обессиленную ладонь и грубо прижал ее к горящей, сочащейся ране. — Сейчас затянется.

Но сам он вдруг резко отшатнулся, отполз от меня, как от огня. Его лицо исказила гримаса не боли, а острого, физического отвращения. Он скрючился, схватившись за живот, и его вырвало на траву — сухим, мучительным спазмом. Мощное мужское тело сотрясала дрожь.

— Что за чертовщина?! — прохрипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. В его глазах, помимо золота, теперь плясали ярость и недоумение. — Так не должно быть!

Тишину, напряженную до звона, нарушил спокойный, властный мысленный голос вожака, наблюдающего со стороны:

«Ты и сам знаешь ответ, Игнат. Защита от кровосмешения. Древний инстинкт, вшитый в саму нашу суть. Она не может стать твоей, потому что…»

Игнат оборвал мысленную связь резким рычанием. Он повел головой, как бы отгоняя слабость, и снова обрушил на меня свой взгляд. Но теперь это был не взгляд хищника на добычу. Это был взгляд, полный яростного любопытства и внезапной, жгучей догадки. Он рванул вперед, обхватив мои плечи так, что кости затрещали, приподнял меня, впиваясь глазами в мое лицо, в черты, залитые слезами.

— Как тебя зовут? — требовал он ответа.

— Что? Теперь решил познакомиться? — ничего не понимала я, растеряв последние крупицы страха. После всего, что обрушилось на меня за эту бесконечную ночь, казалось еще немного, и меня накроет приступ истерического смеха. — Юлия. Меня зовут Юлия.

— Отца, которого ты ищешь! Его имя! — повторил он вопрос, хорошенько меня встряхнув, и я действительно пришла в себя.

— Евгений. Евгений Смирнов. Так он был записан в моем свидетельстве о рождении.

Имя повисло в воздухе. Игнат замер. Его пальцы на моих плечах разжались на долю секунды. Глаза, в которых бушевало золотое пламя, вдруг расширились. На жестком мужском лице промелькнуло что-то неуловимое — шок, признание, а затем горькая, почти что обреченная ярость.

— Дядя Женя… — вырвалось у него хриплым, лишенным всякого торжества шепотом. Он отшатнулся от меня, будто я внезапно стала раскаленным железом. — Твою же мать…