Юля

Едва я села в авто, и машина, с глухим рычанием двигателя, резко сорвалась с места, будто сама торопилась унести меня в неизвестность. В полумраке ночи водитель бросил заинтересованный, почти изучающий взгляд в зеркало заднего вида. Мне стало жутко от выражения его лица — в нем была не простая любознательность, а что-то хищное, оценивающее. Я невольно поежилась, плотнее прижимаясь к прохладной двери, пальцы бессознательно вцепились в кожаную обивку сиденья.

— Не бойся, я не оборотень, — раздался хриплый голос водителя, будто он прочитал мою самую очевидную мысль.

Я и сама знала, что не оборотень. За время жизни в Багряной заводи как-то уже научилась отличать их от людей. Оборотни держались и двигались иначе — с врожденной, не выставляемой напоказ грацией хищника. Это угадывалось во всем: в скупой, но выразительной мимике, в точных микродвижениях, в той особой ауре уверенности, силы и неоспоримой власти, что исходила от них, как тепло от печи. Сейчас же передо мной сидел обычный человек — наемник, хитрый и продажный, от которого пахло потом, сигаретным дымом и опасностью. И где-то в глубине души уже зашевелилось предчувствие, что эта поездка мне еще аукнется.

За окном поплыл поглощенный тьмой ночной лес. Фары выхватывали из непроглядного мрака призрачные стволы сосен, которые, словно безмолвные стражи, теснились к самой обочине. Их ветви, черные и корявые, временами с шорохом цеплялись за крышу, будто пытаясь остановить нас, удержать в своих владениях. Дорога вилась змеей, узкая и разбитая, уходя в черную пасть неизвестности. В этом танце света и тени, в монотонном гуле мотора и завывании ветра за стеклом не было покоя.

Мои мысли, против воли, упрямо скользили назад, к нему. К Максу. Альфе стаи Северных Волков, чей образ прожигал память, как раскаленное железо. Я видела его перед собой с мягким, предназначенным только мне взглядом, в котором тонули все звезды, все еще ощущала тепло его прикосновений, разгонявших любую стужу. Я вспоминала наши признания, высказанные шепотом под вой далеких сородичей, наши поцелуи — неистовые и нежные, пахнущие дождем, хвоей и бесконечной свободой. Каждое воспоминание было острым осколком, вонзающимся в самое сердце.

«Нет, — сурово твердила я себе, глотая комок в горле и стискивая зубы. — Он не мог. Не мог так просто все перечеркнуть». Я гнала эти мысли прочь, яростно, как назойливых ос. Не хотела верить, что он забыл, что предпочел другую, потому что от одной этой мысли мир окрашивался в цвета горечи и предательства. Но чем яростнее я сопротивлялась, тем навязчивее возвращался вопрос, леденящий душу: а что, если мог? Что если власть и сила, которые так меня когда-то завораживали, в итоге его и поглотили, а я стала для него той самой непозволительной слабостью? Лес за окном, казалось, вторил моему смятению, его темнота была зеркалом моих собственных мрачных мыслей.

Чем дальше мы уезжали от особняка, погружаясь в пульсирующую темноту ночи, тем больше упорядочивались мои мысли, будто трясущиеся осколки витража, наконец, складывались в четкую, пусть и мрачную, картину. Шок произошедшего, тот ледяной ком в груди, что сдерживал дыхание, постепенно отступал, оставляя место холодной, расчетливой ясности. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как воздух наполняет легкие, и медленно выдохнула, выпуская вместе с ним остатки паники. Пальцы, все еще слегка дрожащие, разжали свою мертвую хватку на обивке сиденья.

Взять себя в руки. Только так.

«Не думай о нем!» — резко отрезала я внутренний голос, который нашептывал имя, отзывавшееся болью. — «Думай о Денисе». Я повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, выжигающее ненужные чувства. Мой брат, его доверчивые глаза, его будущее — вот что было важно. Все остальное — шум.

«Я готовилась к внедрению, у меня все получится. Белые Стражи примут меня за свою, я найду отца, а потом…»

Мысль о «потом» была спасательным кругом.

«Как отработаю чертов контракт, заберу брата. Или мы куда-нибудь уедем. Обязательно уедем!»

Я сжала кулаки, чувствуя, как решимость закаляется внутри, твердея, подобно стали.

«Подальше от Светоча и всей его лжи, и продажных людей. Подальше от Северных Волков и Багряной заводи, где я никогда не буду своей».

Эти слова были горькими, но освобождающими. Признание этого факта — что я чужая — снимало груз невыполнимых ожиданий.

«Мир огромен, и мы обязательно найдем в нем свое место».

Я почти поверила в это, глядя на мелькающие за окном силуэты деревьев, за которыми скрывалось неизвестное, но свободное будущее.

Чтобы отвлечься от абстрактных планов и закрепиться в реальности, я мысленно переключилась. «Что мы имеем», — принялась я осматривать предоставленные мне вещи. В полутьме салона я нащупала у своих ног сумку, потянула к себе рюкзак, поставила рядом небольшой, но плотно набитый чемодан. Мои пальцы скользнули по качественной коже рюкзака, по холодной молнии чемодана. Одежда внутри него… ее купил для меня Макс. Каждый свитер, каждое платье было молчаливым напоминанием о его внимании, которое теперь казалось либо расчетливой инвестицией, либо жестокой насмешкой. Что бы я ни делала и чего бы не касалась — все вокруг, даже воздух, которым дышала, напоминало о нем. Его тень была повсюду.

И тут мое внимание обострилось. Я снова проверила сумку, на ощупь обыскала карманы рюкзака, открыла и быстро ощупала содержимое чемодана. Холодная тревога сменила минутное спокойствие. Смартфона нигде не было. Сердце пропустило удар.

«Неужели забыли положить?» — мелькнула наивная, отчаянная надежда. Но она умерла, даже не успев расцвести. Нет, конечно, не забыли. Это было слишком очевидно, слишком в их стиле. Специально не положили, чтобы я ни с кем не могла связаться. Чтобы отрезать последние ниточки, чтобы я была полностью одинока, управляема и зависима от их милости. Горечь подступила к горлу, но я сглотнула ее. Это был еще один урок, жесткий и беспощадный: доверять нельзя никому. Особенно тем, кто говорит о защите.

Денег в вещах тоже не было. Совсем. Когда мы обсуждали внедрение с Тимуром, он несколько раз говорил о том, что мне будет выдана приличная сумма подъемных, чтобы устроиться на новом месте. Я перетряхнула все карманы, заглянула в потайные отделы, даже подкладку сумки проверила — пусто. Холодная, знакомая пустота. Как устроиться в чужом городе, не имея и копейки за душой, я не представляла. Паника, тонкая и острая, как лезвие, снова попыталась подступить, но я с силой оттолкнула ее.

— Что-то потеряла? — не остался без внимания водитель, на его физиономии расплылась сальная улыбка. Вот не удивилась бы, узнай, что это его рук дело.

— Ничего, — ответила я, проглотив и это. Не впервой.

Невольно вспомнились голодные студенческие дни, поиск любой подработки, жизнь по счетам. «Может, продам что-то из своих вещей, — подумала я, с тоской глядя на чемодан с дорогой, ненужной теперь одеждой. — Или устроюсь на работу. Сразу, как только доберусь». Выбора у меня все равно не было, что-то надо было придумать. Это осознание, горькое и отрезвляющее, заставило собраться. Выживать я умела.

Судя по тому, что я знала, путь до Нордфорта — столицы Белых стражей, нам предстоял неблизкий. Я мысленно готовилась к долгой дороге, пытаясь оценить и продумать свои дальнейшие действия, собраться с силами, морально настроиться. Вот только не успела я об этом как следует подумать, как двигатель нашего автомобиля сбавил обороты, и мы начали притормаживать. Сердце екнуло. Водитель, не говоря ни слова, резко свернул с относительно ровной трассы на ухабистую лесную дорогу, ведущую вглубь чащи. Фары выхватили из тьмы старенькое, видавшее виды авто, одиноко припаркованное под сенью сосен. Краска на капоте облупилась, колеса, казалось, вросли в сырую землю — машина выглядела так, будто ее здесь бросили много лет назад, еще во время войны.

— Приехали, — огласил он, и в этот раз в его хриплом голосе звучала откровенная самодовольная нотка. Водитель оглянулся в мою сторону. — Дальше своим ходом.

— Пешком что ли? — вырвалось у меня, голос прозвучал выше и слабее, чем я хотела.

В груди что-то болезненно и резко сжалось, перехватив дыхание. Одной, со всеми вещами, через ночной лес? Да я даже понятия не имела, где мы сейчас и в какую сторону идти. Паника, которую я только что отогнала, вернулась с удвоенной силой, сжимая горло.

— Зачем пешком. Вон, — он коротко, почти презрительно кивнул в сторону той самой развалюхи. — Водить-то умеешь?

Я посмотрела на ржавое корыто, потом на его насмешливую физиономию, потом снова на машину. Это была не свобода, а ловушка на колесах. Но спорить было бесполезно и опасно.

— Да, — ответила я наконец, и мой голос прозвучал тихо, робко, но в нем уже не было дрожи. Была лишь ледяная решимость. Придется. Придется сесть за руль этого ведра на колесах и ехать в неизвестность. Потому что назад дороги не было.

— А она вообще на ходу? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своем скептицизме. Взгляд на ржавое корыто был красноречивее любых слов.

— Обижаешь? — в его хриплом голосе скользнула опасная, ледяная нотка, и я невольно схватилась за дверную ручку, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Глаза мужчины в полумраке сузились, будто улавливая мой страх. — Еще с утра была. Сам эту «ласточку» доставил. Бензина хватит. Документы в бардачке. Там только карбюратор барахлит, но ты его… — он начал сыпать какими-то техническими терминами, перемежая их сленговыми словечками, говорил быстро, невнятно, будто нарочно. Я ловила обрывки фраз: «подсос дерни», «педаль газа качни», «на холодную может заглохнуть». Но из этого потока слов я не поняла ровным счетом ничего, кроме того, что машина — ненадежное ведро, а я — ее заложник.

Не дожидаясь дальнейших указаний, я стиснула зубы и вылезла из его авто. Ночной воздух ударил в лицо сыростью и запахом прелой хвои. Мужик, закурив, прислонился к капоту и наблюдал, как я, пыхтя, перетаскиваю свои вещи в багажник «ласточки». Он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь, усмешка не сходила с его лица.

Дверь старой машины скрипнула, как душа грешника. Я уселась за руль. Салон пропах пылью, бензином и чужим потом. Ключ в замке зажигания повернулся с трудом. Первая попытка завести — двигатель лишь сухо щелкнул и замолк. Вторая — он кашлянул, чихнул и затих. На третий раз, когда мои пальцы уже дрожали от напряжения, а в груди клокотала беспомощная ярость, двигатель с диким тарахтением и клубами сизого дыма из выхлопной трубы наконец ожил. Машина затряслась, как в лихорадке.

Пока «ласточка» прогревалась, издавая угрожающие звуки, мужик подошел к окну. Он не глядя всучил мне в руки затертую до дыр, липкую на ощупь карту, быстро тыча в нее пальцем. Слабый луч его карманного фонарика прыгал по бумаге.

— Поедешь вот здесь. Держись левее до развилки, никуда не сворачивай, — его палец оставил жирную полосу на карте. — Преодолеешь пост. А потом, вот тут, свернешь направо, и прямо, вдоль реки, — он провел линию, будто вырезая мне путь ножом. — К полудню доберешься.

Звучало так, словно я отправляюсь на пикник, а не в опасный путь через границу кланов на разваливающемся ведре. Я лишь кивала, стараясь запомнить извивы дороги, но в голове был хаос. Граница. Пост. Белые Стражи. Каждое слово отдавалось тяжелым эхом.

— Спасибо, — ответила я обреченно, и это слово повисло в воздухе горькой и бессмысленной формальностью.

За что благодарить? За то, что бросает в лесу, как ненужный груз? За карту, которую почти невозможно разобрать? Я смотрела на его удаляющуюся спину, и чувство полнейшего бессилия сдавило грудь так, что стало трудно дышать.

Казалось, осознал это и сам мужик. Он уже взялся за ручку своей машины, но вдруг замер. Его плечи слегка опустились, и он медленно обернулся. С его лица, освещенного теперь только тусклым светом моих фар, впервые пропала та циничная насмешка. В потрескавшихся от ветра губах, в чуть прищуренных глазах мелькнуло что-то человеческое, мимолетное — похожее на усталое сострадание или, может, на сожаление.

— А тебе туда точно надо? — неожиданно изрек он, и его голос прозвучал тише, без прежней хриплой грубости. Я зависла, застыв с картой в руках, не веря своим ушам. Такой поворот был последним, чего я ожидала в эту ночь.

Вопрос ударил прямо в незащищенное, больное место. Все мое показное спокойствие рухнуло.

— Мне не оставили выбора, — вырвалось у меня, голос дрогнул. — Если я туда не поеду, мой брат… они его…

Я не смогла договорить. Представить, что может случиться с Денисом, было невыносимо. К горлу снова подступил горячий, предательский ком, глаза защипало от нахлынувших слез. Я резко отвела взгляд, сжимая карту так, что бумага затрещала, лишь бы не расплакаться перед этим незнакомцем.

Он смотрел на меня молча несколько секунд и тяжело вздохнул. Та человеческая искорка в его взгляде погасла, сменившись привычной усталой серьезностью, но в ней уже не было злорадства.

— Ясно… — протянул мужчина наконец, кивнув, будто поставил в уме какую-то точку. — Тогда это… дам тебе один совет. — Он сделал шаг ближе, понизив голос почти до шепота, и в его тоне появилась та самая опасная, знающая дело интонация, от которой по коже пробежали мурашки. — Чтобы не случилось, машину не глуши. Ни на секунду. На посту из нее не выходи, и окон не открывай. Ни на сантиметр. До самого рассвета. Поняла?

Я замерла, широко раскрыв глаза, пытаясь осмыслить.

— Почему? — выдохнула я.

Он лишь мрачно ткнул пальцем в сторону темного леса за обочиной.

— Запах учуют, мало не покажется. Держи двигатель работающим, будто он — твое сердцебиение. И не высовывайся.

С этими словами он развернулся, сел в свою машину и, не оглядываясь, уехал, оставив меня наедине с тарахтящей «ласточкой», непроглядной тьмой и новым, леденящим душу страхом, который был куда конкретнее и страшнее всех предыдущих.

Я последний раз глубоко вдохнула. Воздух был прохладным, чистым, пахнущим хвоей и ночной сыростью. Потом села за руль заведенного авто. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отсекая меня от всего мира.

Тишина внутри казалась оглушительной. Только хриплое урчание двигателя нарушало ее. Я обвела взглядом салон — потертая обивка, грязь, пустой подстаканник.

— Пожалуйста, только не заглохни, — прошептала я сама себе, и мой голос прозвучал странно громко в этой замкнутой коробке.

Сперва, дрожащими пальцами, я наглухо закрыла все окна, как предупредил меня случайный знакомый. Щелчки замков прозвучали как засовы в тюремной камере. Потом, сделав еще один глубокий вдох, вырулила на дорогу.

Запах ударил в нос сразу — тяжелая смесь пыли, старого табака и едва уловимого, но стойкого запаха чужого пота. Он висел в воздухе, густой и назойливый. Я несколько раз чихнула, глаза начали слезиться. Но делать было нечего. Я переключилась на вождение, заставив мозг сосредоточиться на механических действиях: сцепление, газ, поворот.

Взгляд метался между темной лентой дороги в свете фар и картой, зажатой в руке. Я следила за каждым поворотом с маниакальной внимательностью, шепча названия неприметных проселочных дорог, лишь бы не сбиться с пути. Это был мой якорь, единственная нить, связывающая меня с местом назначения в этом хаосе.

«Ласточка» тарахтела, подрагивала на кочках, но ехала. Ее упрямый гул стал странным утешением, доказательством того, что что-то еще работает, слушается, движется вперед.

Вокруг трассы, вернее, этой узкой лесной дороги, простиралась непроглядная тьма. Ночной лес стоял стеной, черный и безмолвный. Иногда встречались подсвеченные луной участки — поляны или вырубки, где серебристый свет падал на землю, создавая призрачные, черно-белые картины. Но это была редкость. В основном мне приходилось пробираться сквозь густую, почти физическую темноту, которую лишь немного разгоняли желтые лучи фар, выхватывающие из мрака куски асфальта, стволы деревьев и мелькающие глаза какого-то зверька. И я мысленно благодарила ту самую полную луну, что висела высоко в небе, холодная и равнодушная свидетельница. Ее бледный свет хоть как-то освещал обочину, не давая тьме полностью поглотить дорогу.

Сначала сердце колотилось где-то в горле, а мои подрагивающие пальцы вцепились в руль так, что кости побелели. Каждый шорох за окном, каждый скрип машины заставлял вздрагивать. Я ждала погони, окрика, чего угодно. Но за первый час в дороге мне не встретилось ни одной живой души. Ни машин, ни огней вдалеке. Только я, тарахтящая «Ласточка» и бесконечная, молчаливая чаща по обе стороны. Видимо, все разумные существа в эту священную, безумную ночь и правда предпочли остаться дома. А я была здесь, одна, сбежавшая, изгнанная, мчащаяся навстречу новой, еще более страшной неизвестности, под аккомпанемент старого двигателя и собственного учащенного дыхания.

— Левее до развилки, никуда не сворачивай… — бубнила я, сверяясь с картой, цепляясь за инструкции, как за молитву. И вот, сердце екнуло, замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. — А вот и пост. Граница владений Северных волков.

Впереди, перегораживая дорогу, выросли из темноты огромные, мрачные ворота. Они были из темного, почти черного дерева, с массивными металлическими полосами, и возвышались на два, а то и на три человеческих роста, словно ворота в крепость или… в тюрьму. По бокам тянулся высокий частокол из заостренных бревен. На смотровой вышке, освещенной тусклым прожектором, замерла фигура патрульного.

Он заметил мое приближение, и что-то передал в рацию. Почти сразу из небольшого караульного помещения вышли двое: крупные, плечистые, одетые в нечто среднее между военной формой и тактической экипировкой. Автоматы они держали не «наперевес», но в готовности, пальцы лежали близко к спусковым крючкам. Их движения были плавными и слишком тихими для таких габаритов. Оборотни.

Я медленно подкатила к шлагбауму, почти вплотную, но не заглушила двигатель. Сердце колотилось так громко, что, казалось, они услышат его сквозь стекло.

Один из них, с коротко стриженными волосами и квадратной челюстью, приблизился к водительской двери. Он не стал стучать. Просто склонился, чтобы заглянуть внутрь. Его глаза в тусклом свете фар и прожектора отливали жидким золотом.

— Документы, — произнес он. Голос был низким, без эмоций.

Я, не открывая окна и даже не опуская стекло, с дрожащими руками потянулась к папке с бумагами, которую мне вручили вместе с ключами, и прижала нужный документ к стеклу, к тому месту, где было его лицо. Я боялась щелчка замка, боялась щели, через которую может просочиться мой запах, а еще больше его силы.

Мужчина несколько секунд молча изучал документ сквозь стекло, его золотистый взгляд скользил по строчкам. Потом он медленно выпрямился и обменялся взглядом с напарником, который стоял чуть сзади, блокируя путь назад.

— Даже не выйдешь? — первый оборотень вдруг улыбнулся. Улыбка была широкой, но до глаз не дошла. В ней читалось скорее любопытство хищника к странному поведению добычи. Золото в его глазах на мгновение снова вспыхнуло.

— Тороплюсь, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Это опасно. В полнолуние в лесу и совсем одна, — вмешался второй, чей голос был глубже, с легкой хрипотцой. Он сделал шаг вперед, и его тень упала на всю машину. — Можешь переждать до утра здесь. У нас есть комната для… гостей.

От того, как он это произнес, по моей спине побежали ледяные мурашки. Они смотрели на меня не просто как на нарушителя ночного спокойствия. Их взгляды были оценивающими, скользящими по контуру машины, будто оборотни пытались разглядеть меня внутри. В них читалось плотоядное любопытство, смешанное с холодным расчетом. Предложение «переночевать» здесь, в их логове, у границы, звучало не как забота, а как ловушка. Так бы паук приглашал муху в свою паутину под предлогом укрытия от дождя.

— Нет, — ответила я тверже, чем сама ожидала. — Мне нужно ехать. Если опоздаю, меня будут искать. Пропуск вы уже видели.

Первый оборотень еще секунду смотрел на меня, его улыбка постепенно сходила на нет. Потом он кивнул, больше напарнику, чем мне. Без слов они отступили от машины.

С вышки раздалась команда, и массивные ворота с глухим скрежетом и лязгом тяжелых цепей начали медленно расходиться, открывая узкий проем в еще более темную, неизвестную чащу по ту сторону. Шлагбаум поднялся.

Тарахтящая «Ласточка» тронулась с места. Проезжая мимо двух оборотней, я чувствовала их взгляды на себе, будто физическое прикосновение. Они не двигались, просто стояли и смотрели, как машина просачивается в открывшуюся щель. Ворота начали закрываться почти сразу, как только я миновала их, с тем же зловещим скрежетом, отрезая путь назад.

Я оказалась по ту сторону. Дорога здесь была такой же, полоса туда, полоса обратно, но лес… он выглядел гуще и темнее. В зеркале заднего вида еще несколько секунд были видны два силуэта у смыкающихся ворот, прежде чем их поглотила тьма. Я нажала на газ, заставляя старую машину рычать громче, и умчалась прочь от этого места, от этих взглядов, вглубь новой, пугающей неизвестности.