Юля

Я не видела полной картины. Лишь обрывки, вспышки, словно разбросанные пазлы, выхваченные из чужого сна. Я чувствовала вихрь времени, холод иных миров, тепло того, где его мать была другой… и леденящий душу ужас, исходивший от той раны-двери. Но сложить это воедино я не могла. Это было как пытаться удержать воду в решете — образы ускользали, оставляя после себя лишь смутную, давящую тревогу.

Но Макс видел. И весь ужас, все потрясение от увиденного были выжжены у него на лице. Его обычно непроницаемые черты исказились, а в глазах, таких знакомых и вдруг бесконечно далеких, бушевала целая буря. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел, должно быть, совсем другое — те самые электрические змеи, пожирающие миры.

Мне бы расспросить его. Схватить за руку, заставить посмотреть на меня и выложить все, каждую деталь. Узнать, что за тень легла на его душу. Но сейчас к Альфе было приковано внимание всей стаи. Десятки пар глаз, полных ожидания, страха, недоверия, впились в него. Он стоял в центре этого немого круга, один, обремененный знанием, которое, как я чувствовала, могло сломать кого угодно.

И лишь на мгновение, короткое, как удар сердца, он повернулся в мою сторону. Его взгляд встретился с моим. В нем была буря, но в самой ее сердцевине — на миг — вспыхнуло что-то теплое, беззащитное, наше. Он сжал губы, и я увидела, как дрогнула мышца на его скуле. Он боролся. С долгом. С необходимостью. Со мной.

— Северные Волки перед тобой в долгу, — произнес Альфа, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал чуть хрипло, но твердо, не оставляя места для возражений. — На этом все. Владимир тебя отвезет.

Слова упали тяжелым ударом прямо мне в грудь. «На этом все». Все? Наша тихая борьба за место под этим чужим солнцем, наши украдкой подаренные улыбки, его обещание защитить… Все это — просто «долг», который теперь выплачен?

Но в его взгляде, в том коротком, украдкой брошенном взгляде, читалось гораздо больше. Сотни недосказанных слов. Тысячи обещаний, запертых за семью печатями. Мне казалось, я видела в его глазах то же отчаяние, что клокотало во мне. Видела молчаливую мольбу понять, простить, подождать. Или… или мне только отчаянно хотелось в это верить? Потому что то, что я услышала, было сухим приказом Альфы. Холодным прощанием. Тем самым рубежом, к которому мы, несмотря ни на что, все-таки подошли. Он выбирал стаю. Выбирал долг. А меня… отправлял с глаз долой, под присмотр.

Зара, а это точно была она, первая красавица с ногами супермодели и гривой блестящих черных волос, не сдержала победной улыбки. Сердце болезненно сжалось. Неужели Макс так просто выберет другую, навсегда свяжет себя с ней?

Владимир действительно был здесь все это время. Я заметила его лишь сейчас, когда он вышел из тени сосен. Высокий, худощавый, как жердь, мужчина с густой, седеющей бородой, в которой запутались тени костра. Его лицо было серьезным, а серые глаза смотрели на меня с непривычным вниманием и… усталой добротой.

— Идем, дочка, — он мягко, но неотвратимо подхватил меня под локоть, твердой и теплой рукой.

Я попыталась оглянуться, найти в толпе Макса, поймать его взгляд еще раз, но Владимир уже поворачивал, уводя меня с освещенной дрожащим светом костров поляны. Прочь от пения, которое снова начинало нарастать, прочь от глаз стаи, прочь от него.

— У них тут свои волчьи дела, — сказал Владимир, ведя меня по узкой тропе в гущу ночного леса. Тень сомкнулась над нами, поглощая свет и звуки праздника. — Не будем мешать стае.

Его слова звучали как констатация факта, но в них слышалось и предостережение, и грусть. Я шла, почти не чувствуя ног, а в ушах все еще звенели те три слова: «На этом все». Лес вокруг был черным, бездонным, и холод ночи наконец добрался до кожи, залез под одежду, поселившись ледяным комом где-то под сердцем.

Владимир шел впереди, его высокая, чуть сутулая фигура беззвучно рассекала темноту, будто он был частью этого леса. Тропа под ногами была скользкой от опавшей хвои и ночной сырости. Я спотыкалась о невидимые корни, мои ноги не слушались, словно налитые свинцом. Каждый шаг уводил меня дальше от поляны, но я все еще чувствовала ее — не глазами, а всем существом. Гул низкого пения, отдаленный, но ясный треск костров, смутный рев одобрения или вызова — все это пробивалось сквозь стену деревьев и доносилось до меня эхом из другого, яркого, живого мира, в который мне больше не было пути.

Я была для них чужой. Эта мысль билась в висках с каждым ударом сердца. Неважно, что древний камень на миг признал меня, впустил в свои тайны. Неважно, что Макс посмотрел на меня так, будто я была его якорем в том бушующем море видений. Для всех этих оборотней в их звериной гордости, для Зары с ее ледяной ухмылкой, для старейшин с их каменными лицами — я всегда останусь полукровкой. Пришелицей. Помехой.

Мы вышли на обочину грунтовой дороги. Черный внедорожник Владимира стоял там, призрачный в лунном свете. Полная луна, та самая, что запустила весь этот кошмар, висела теперь прямо над нами, огромная и безразличная. Ее холодный, серебристый свет заливал мир, делая тени резкими и глубокими, а знакомый лес — чужим и немного зловещим.

Я молча забралась на заднее сиденье, прижавшись к холодному стеклу. Владимир завел мотор, и машина тронулась, мягко покачиваясь на ухабах. Дорога петляла, уводя нас вглубь владений клана. Я смотрела в окно, но видела не сосны, мелькающие в свете фар, а его лицо. Слышала не шум двигателя, а его голос: «На этом все». Слова обжигали, как раскаленные угли.

По щекам текли слезы. Тихие, горькие, предательские. Я не пыталась их смахнуть, просто позволяла им катиться, оставляя соленые дорожки на коже. Они были ответом на всю накопившуюся боль, на унижение, на пронзительную жалость к нему и к себе, на осознание того, что «новый дом», о котором с такой иронией говорил Назар, так и останется для меня красивой, холодной тюрьмой.

Вот и он, особняк. «Обитель Северных Волков», — ехидно прошептало в памяти. Огни в окнах горели, но они казались мертвыми, декоративными. Ни души. Все оборотни были там, на поляне. Танцевали у костров, а кто-то, наверное, в эту самую минуту находил свою истинную пару под одобрительные взгляды стаи. Мир, в котором мне не было места.

Машина мягко остановилась у парадного входа. Едва Владимир заглушил двигатель, я выскочила наружу, даже не поблагодарив его. Мне нужно было бежать. Бежать в свою комнату, захлопнуть дверь, упасть на кровать и дать волю этим дурацким, бесполезным слезам там, где их никто не увидит. Казалось, хуже быть уже не может. Дно достигнуто. Как же я наивно ошибалась!

Я почти влетела в вестибюль, мои шаги гулко отдавались в пустом, освещенном холле, и устремилась к лестнице.

— Куда это ты так торопишься? — голос прозвучал из темноты гостиной, слева от лестницы.

Он был тихим, спокойным, но от него по спине пробежали ледяные мурашки. Я замерла на месте, как вкопанная. Из тени арочного проема вышел Савелий. Он стоял, прислонившись к косяку, одетый не в ритуальные одежды, а в простые темные джинсы и свитер. На его лице не было ни злорадства, ни привычной маски безразличия. Было что-то другое. Пристальное, изучающее, и в самой глубине глаз — холодное, хищное любопытство.

— Праздник-то только начинается, — продолжил он, делая ленивый шаг вперед, блокируя мне путь наверх. — А ты уже сбежала. Что случилось? Макс тебя… разочаровал?

— Я иду в свою комнату, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, собирая в кулак последние крохи сил и достоинства. Голос прозвучал тише, чем я хотела, но хотя бы не дрогнул. Я попыталась обойти Савелия, он лишь слегка сместился, снова преграждая путь. Его молчаливая ухмылка была невыносима.

В этот момент из глубины коридора, словно тень, материализовалась она. Варвара Игоревна. Женщина вышла на свет, ее строгий шелковый халат не шелохнулся, а лицо, обычно бесстрастное, сейчас было отточено холодным, безжалостным удовлетворением. Она заняла место рядом с сыном, составив с ним единый, непреодолимый фронт.

— В этом доме твоего ничего нет! — ее голос, резкий и отточенный, как лезвие, отсек все мои попытки что-то доказать. — Ты находилась здесь лишь для того, чтобы отработать контракт. Разве не так?

Каждое слово било по открытым ранам. Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а стены особняка, которые за последние недели начали казаться хоть каким-то укрытием, внезапно обернулись ледяными, враждебными скалами. Воздух стал густым и невыносимым.

— Так, — прошептала я, и это признание обожгло горло, как кислота. Согласиться было равносильно капитуляции, но отрицать факты я не могла.

— Ну так отрабатывай! — Варвара Игоревна сделала шаг вперед, и ее тяжелый парфюм ударил в нос, смешиваясь с запахом собственного страха. — Сегодня же отправишься к Белым Стражам.

— Но… — сорвалось с губ. Мозг, ошеломленный таким поворотом, отказывался соображать.

— Твои вещи и документы уже собраны, — продолжила она, не обращая внимания на мою попытку возразить. Ее тон был деловитым, как у управляющего, отдающего распоряжение об увольнении нерадивой служанки. — Машина ждет. Все необходимые инструкции получишь в дороге.

Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту.

— Это распоряжение Макса? — выдохнула я, цепляясь за последнюю соломинку.

Варвара Игоревна смерила меня долгим, уничижительным взглядом. В ее глазах не было даже ненависти — лишь глубочайшее презрение, словно перед ней стоял не человек, а нечто неприятное и назойливое, вроде навозного жука, которого вот-вот раздавят.

— Для тебя он Максим Сергеевич, — поправила она ледяным тоном. — И да, это его распоряжение. А ты чего ожидала?

Она сделала паузу, давая словам впитаться, наслаждаясь моментом. Ее губы искривились в жестокой, ядовитой усмешке.

— Что Альфа Северных Волков позарится на жалкую полукровку? — она произнесла это со сладкой, притворной жалостью, от которой кровь стыла в жилах. — Знай свое место, наивная дура!

Гнев. Горячий, ясный, очищающий гнев наконец прорвал ледяной панцирь шока и отчаяния. Он закипел у меня в груди, согревая окоченевшие пальцы и высушивая слезы на щеках. Да, может, я и наивная. Поверила в то, чего не могло быть. Но дура? Нет, дурой я никогда не была.

Я выпрямилась во весь свой невысокий рост, встречая ее взгляд. Больше я не опущу глаз.

— Я вам не верю, — сказала я твердо, и голос на этот раз звучал четко, без тени дрожи. — И никуда не поеду до его возвращения. Пусть сам скажет мне это в лицо. Или хотя бы Назар, Тимур… — я бросила взгляд на притихшего Савелия, в чьих глазах теперь плескалось нескрываемое любопытство к разворачивающемуся спектаклю, — но не вы.

Я шагнула к лестнице, демонстрируя, что разговор окончен. Моя спина была прямая, а в кулаках, спрятанных в карманах, так сильно сжимались пальцы, что, казалось, ногти вот-вот вопьются в ладони. Они могли тащить меня силой. Но добровольно я никуда не сдвинусь с места. Не после всего. Не без его слов.

«Она с самого начала жаждала от меня избавиться», — пронеслось в голове. С чего бы после этого мне верить этой женщине, хоть она и была его матерью?

— Да как ты смеешь мне возражать, грязная девка! — прошипела Варвара Игоревна. Ее лицо, обычно безупречно-холодное, исказилось настоящей, животной злобой. Она резко шагнула вперед, и ее рука, украшенная массивным перстнем, взметнулась в воздух, чтобы обрушиться на мою щеку.

Но пощечины не случилось.

Быстро, почти небрежно, Савелий перехватил ее запястье в воздухе. Его пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья матери с такой же легкостью, с какой останавливают падающую со стола ложку.

— Мама, — произнес он, и в его голосе не было ни уважения, ни упрека — лишь плоская, деловая констатация. — Не стоит марать руки.

Варвара Игоревна резко дернулась, и тяжело задышала, смерив сына взглядом, в котором ярость смешалась с чем-то вроде брезгливого понимания. Она поправила халат, снова пытаясь натянуть на себя маску ледяного достоинства, но дрожь в пальцах ее выдавала.

А Савелий… его лицо озарила все та же неизменная, гаденькая ухмылка, неспешным шагом он подошел ближе. Будто его мать нуждалась в защите, и это не она сейчас на меня замахивалась с оскалом разъяренной гиены.

— Не хочешь, не верь, — начал он тихо, почти ласково, и от этого было только хуже. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холод и запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то металлическим и чужим. — Но завтра из клиники выписывают твоего братца.

Сердце екнуло, сжавшись в ледяной комок. Денис.

— Ты же хочешь, чтобы с ним все было в порядке? — Сава наклонил голову набок, изучая мою реакцию, как ученый — подопытное насекомое. — Отработаешь контракт, и я лично за ним присмотрю. Пылинки с него буду сдувать.

Это была не просьба. Не предложение. Это был ультиматум, обернутый в шелк самой гнусной угрозы. В его глазах, таких же странных и пустых, как всегда, я читала абсолютную уверенность в своей победе. Он знал мое слабое место, и без зазрения совести на него давил.

— А если я никуда не поеду? — выдохнула я, уже зная ответ, но отчаянно пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть тень сомнения на его лице.

— Ну, как знать… — он закатил глаза к потолку, изображая раздумье, и этот театральный жест был отвратительнее любой прямой угрозы. — Людишки такие хрупкие существа. С вами и на ровном месте всякое может случиться. — Он медленно опустил взгляд на меня, и в его зрачках вспыхнул холодный, бездушный огонек. — У меня и в клинике есть свои парни. Что, если… после операции начнутся осложнения и он просто не проснется, не доедет до этого дома?

Все внутри меня взорвалось белым, яростным пламенем. Страх за Дениса, унижение, беспомощность — все это переплавилось в чистый, неконтролируемый гнев.

— Только посмей! — я оскалилась, забыв обо всем — о приличиях, о страхе, о разнице в силе. Голос вырвался низким, хриплым рыком, которого я от себя не ожидала. Я встала в позу, готовая броситься на него, несмотря ни на что.

Но Савелий лишь рассмеялся. Коротко, тихо, и этот звук был похож на лед, трескающийся под ногами.

— Тише-тише, — он поднял руки, изображая покорность, но по его лицу было видно, как он наслаждается этой игрой, моей реакцией, моей болью. — На кой мне сдался жалкий мальчишка? Пусть живет… пока.

Он сделал паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе, отягощенному всеми невысказанными «но».

— А ты езжай. И держись подальше от моего брата, и нашего дома. Это не просьба. Это условие… безопасности твоего Дениса.

Савелий отступил на шаг, его ухмылка стала еще шире, торжествующей. Он выиграл. Он знал это. Я знала это. И самое страшное было в том, что у меня не оставалось выбора. Только бездонная, леденящая яма отчаяния и жгучее понимание: игра продолжается, но ставки стали неизмеримо выше.

— Мы не звери какие-то, — вдруг произнесла Варвара Игоревна, и ее голос будто смягчился, приняв фальшивые, слащавые нотки. Она сложила руки на груди в позе оскорбленной добродетели. — Может, и родственников своих там найдешь, заберешь брата. Мы просто защищаем интересы нашей стаи.

Эти слова звучали так лицемерно, что у меня свело желудок. Они «защищали интересы», угрожая ребенку. Они «не звери», вышвыривая меня в ночь, как ненужный хлам.

— К тому же, — продолжила она, и в ее глазах снова вспыхнул холодный, торжествующий огонек, — уже завтра в этот дом приедет его истинная хозяйка!

Она сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем выстрелить именем, которое вонзилось мне в сердце, как отточенный клинок:

— Зара, — прозвучало с особым, сладким ударением, надавливая на самую больную, самую уязвимую точку. — Или чем ты думаешь, они сейчас занимаются под священной луной? — ее голос стал ядовитым шепотом. — Волк давно выбрал свою самку и сейчас заявляет на нее свои права. Зара точно не потерпит твоего присутствия под этой крышей!

Картина, которую она нарисовала, возникла перед глазами с мучительной ясностью: Макс и Зара на той самой поляне, среди огней и песен, их силуэты, сливающиеся в ритуальном танце… или в чем-то большем. Боль, острая и жгучая, пронзила грудь, заставив забыть на секунду даже об угрозах Савелия.

— Еще спасибо скажешь, — закончила Варвара Игоревна свои напутствия, и в ее тоне снова зазвучало привычное высокомерие.

И вдруг, сквозь туман боли и ярости, в голове пронзительно всплыли слова Кира с той же самой, лицемерной интонацией: «Скажешь спасибо». Ага, как же! Спасибо за предательство, за угрозы, за вышвыривание в неизвестность с петлей на шее в виде жизни моего брата.

Я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Гнев отступал, сменяясь леденящей, всепоглощающей усталостью. Взвесив все — их власть, их безжалостность, жизнь Дениса, — я поняла, что выбора у меня и нет. Где-то она была права. В этом доме, где каждый уголок теперь будет напоминать о нем и о ее торжествующем присутствии, мне больше не было места. Оставалось только бежать и пытаться выжить в новом аду под названием «Белые Стражи».

— Могу я хотя бы попрощаться? — спросила я тихо, почти беззвучно. Это была последняя, жалкая попытка ухватиться за что-то человеческое в этом кошмаре.

— С кем? — Варвара Игоревна вскинула тонко выщипанные брови с таким искренним недоумением, словно кроме нее и ее отпрыска в этом огромном особняке не было ни души.

— С Линой, Дуняшей, Владимиром, — перечислила я, и каждое имя было глотком воздуха в этом удушающем пространстве. Эти люди были для меня островками тепла и нормальности в целом безумном мире.

— С прислугой? — фыркнула она с откровенным презрением, что теперь мне захотелось броситься на нее. Но я сдержалась, лишь сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Мы передадим им от тебя привет, — отрезала она, не оставляя места для дискуссии. Ее взгляд стал жестким, нетерпеливым. — Ступай. Машина ждет. Не заставляй себя ждать.

Варвара Игоревна махнула рукой в сторону двери, будто отгоняя назойливую муху. Савелий стоял рядом, его ухмылка стала еще шире, довольная и завершенная. Они выиграли, стерли меня с лица своего мира, как соскребают грязь с ботинка.

Я повернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался в пустом холле глухим эхом, звуком окончательного поражения. За спиной я чувствовала их взгляды — холодный, удовлетворенный и хищный, наслаждающийся. Я не оглянулась. Просто вышла в ночь, где у парадного подъезда действительно ждал черный внедорожник с незнакомым водителем за рулем. Дверь в «обитель Северных Волков» закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком.