Юля

Макс ждал нас на входе. Крепкие руки сложены на груди, на лице ходят желваки, суровый пронзительный взгляд голубых глаз устремлен прямиком на меня. Прихрамывая, я слезла с байка, и невольно поежилась, обняв себя за плечи. Хладнокровное молчание, которым Альфа наградил нас с Тимуром, было громче любых самых бранных слов.

— Я все объясню, — начал было Тим, шагнув вперед.

— Да уж. Постарайся, объясни, какого черта вас двоих понесло в самое пекло?!

От стальных нот в его голосе мне вдруг инстинктивно захотелось спрятаться за спиной своего друга.

— Я должен был отработать сигнал, — держал удар Тим, даже как-то приосанившись.

— А я сейчас должен надрать вам задницы, как каким-то сопливым щенкам… — злился Макс, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться, и мы с Тимом невольно переглянулись.

— Уж ты то всегда был на две головы умнее остальных болванов. Но нет, все туда же! Погеройствовать захотел? — Макс шагнул навстречу, и его взгляд почти физически ощутимо прошелся по моей фигуре. — А ты? Так трудно было ответить?

— Прости…

Раздавшийся звонок на смартфоне Макса заставил меня вздрогнуть.

— Да.

— По указанным координатам никого нет. Пусто, — едва слышно на фоне ночной тишины донеслось из динамика.

— Отбой. Возвращайтесь на базу.

— Ну, конечно, они не стали ждать, и сразу все разъехались, — развел руками Тим.

— А регламент на что? Не мог сразу вызвать подкрепление?

— Не мог. Так бы мы спугнули их еще раньше.

— Зато не рисковали бы своими жизнями понапрасну.

— У нас есть фотографии! — не сдержалась я. — Что-что, а эта слежка напрасной точно не была. Сам поймешь, когда все увидишь.

— Все это потом...

Пока сидела на байке, нога перестала ныть, но стоило мне шагнуть на ступени, и перенести на нее вес, как я едва не взвыла от боли.

Я сдержалась, только стиснула челюсти. Но и это не ускользнуло от Макса, как и мои расшибленные колени.

Не говоря ни слова, он двинулся вперед, и подхватил меня на руки. Горячие мужские губы едва заметно скользнули по виску, чтобы секунду спустя тихий шепот коснулся моего уха.

— Сильно болит?

— Терпимо, — ответила я одними губами.

— Наложим повязку с мазью, станет легче. Но даже это не избавит тебя от наказания, — опасно засверкали его глаза.

— Я могу идти? — напомнил о себе Тим.

— Свободен, — даже не взглянул в его сторону Альфа.

— Наказания? Какого?

Сердце в груди испуганно заколотилось, что не скрылось от Макса. И он наконец-то улыбнулся, будто сжалился надо мной.

— Ночью узнаешь.

Тим тем временем скрылся за дверью. Только Макс со мной на руках так и остался стоять на пороге, будто не спешил войти в дом.

— Я вообще-то волновался, — наконец признался он, будто для этого ему пришлось собрать все свои силы. — Пожалуйста, не делай так больше. Одно дело, мои парни — оборотни. Они привыкшие к передрягам, и могут за себя постоять.

— Я тоже могу.

— Да, знаю. Ты очень сильная и смелая. Но ты — девушка, у тебя нет острых клыков и когтей. А еще… ты слишком дорога мне, Юля. И если с тобой что-то случится… Я порву их всех, но и сам не смогу жить дальше.

— Почему? Потому что развяжешь войну?

Мужского лица коснулась ироничная улыбка.

— Нет. Дело совсем не в этом. — Макс глубоко вздохнул. — Потому что я не представляю, зачем мне жить без тебя...

Услышав это, я на время забыла, как дышать. Слишком откровенным и искренним было его признание.

— Макс… — закрыла я глаза, ощущая, как сквозь веки пробиваются горячие слезы. — Как же тогда вся эта подготовка и мое внедрение? Там я буду совсем одна среди оборотней. И ты не сможешь все время контролировать в безопасности я, или нет…

— К черту внедрение!

Слова сорвались с губ вместе с дыханием, горячим и отчаянным, прежде чем его рот накрыл мой. Это был не поцелуй. Это было землетрясение. Жадно, властно, без тени сомнения, будто он стирал все мои страхи, все планы, весь этот безумный мир одним прикосновением. Но в этом проявлении власти была и трепетность — едва уловимое подрагивание его губ, когда они коснулись моих, будто Макс боялся, что я исчезну, рассыплюсь в прах.

Мои руки сами нашли его шею, обвили ее, вцепились в жесткие, короткие волосы на затылке, притягивая его ближе, еще ближе, теряя всякое понятие о дистанции. Его язык толкнулся в мой рот — горячий, настойчивый, требовательный. И я с готовностью ответила, встретив его, сплетаясь в этом немом, страстном диалоге. Его вкус — кофе, мята и что-то неуловимо мужское, опасное. Его запах — дорогой парфюм, смешанный с чистым, горячим запахом его кожи — ударил в голову, как самый крепкий наркотик. В этот миг не существовало ни оборотней, ни заданий, ни страха. Существовал только он. Только этот поцелуй, сжигающий все на своем пути.

Его руки, огромные и сильные, прижали меня к его груди так крепко, что я почувствовала каждый мускул, каждое биение его сердца — бешеный ритм, вторивший моему. Он казался воплощением самой стихии — горячей, неудержимой, защищающей. Я таяла в этом огне, готовая забыть обо всем.

И в этот самый миг, когда мир сузился до точки соприкосновения наших губ, нас ослепило. Резкий, холодный, безжалостный свет фар врезался в нашу приватную вселенную, залив крыльцо и наши сплетенные фигуры ледяным сиянием. Машина, черная и бесшумная, как призрак, подкатила к дому.

Макс отстранился. Резко. Но не отпустил. Его руки не разжались, лишь сильнее притянули меня к себе, прижав к груди, будто ценный, отвоеванный в бою трофей, который он не намерен был отдавать никому. Все его тело, секунду назад расслабленное в страсти, мгновенно превратилось в сжатую пружину. Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины и рук, как изменилось его дыхание — стало тише, опаснее.

Дверь машины открылась. Из нее вышла женщина. Высокая, ухоженная, в идеально сидящем пальто цвета беж, ее каштановые волосы были уложены в безупречную, строгую укладку. Она была элегантна, как лезвие ножа. Ее шаги по гравийной дорожке были четкими, беззвучными.

И ее взгляд. Он скользнул по Максу — быстрый, оценивающий, — а затем полоснул меня. Недовольный, ледяной, пронизывающий насквозь. В нем не было ни капли тепла или любопытства, только холодное, безошибочное осуждение и раздражение, будто она наткнулась на что-то неприятное и совершенно неуместное. Этот взгляд обжег сильнее, чем свет фар, вернув меня в реальность с жестокой, отрезвляющей резкостью. Воздух вокруг нас с Максом сгустился, наполнившись новым, совсем другим напряжением.

— Мама… — сорвалось с мужских губ.

Мое сердце не просто екнуло — оно сжалось в ледяной ком, упав куда-то в бездну под ребрами. И теперь, приглядевшись сквозь ослепляющий свет фар, я увидела то, что раньше ускользало. Родственное сходство было на лицо.

Тот же высокий, гордый лоб, та же линия бровей — безупречная, чуть хищная дуга, которую Макс унаследовал в точности. Тот же разрез холодных голубых глаз. И губы. Тот же четкий, властный контур, который у него только что был таким горячим, а у нее сейчас был поджат в тонкую, неодобрительную нить. Она была как его изысканная, отточенная временем и властью копия. Женская, опасная, безупречная.

И при этом вела себя так, будто застала сына за чтением газеты. Ни тени смущения, ни удивления. Только абсолютная, ледяная уверенность хозяйки положения, в чьем доме нашли неучтенную пылинку.

— Здравствуй, сынок, — ее голос был ровным, мелодичным, но в нем звенела сталь. — Я тоже рада тебя видеть.

Макс не ослабил хватку. Я чувствовала, как его пальцы впились мне в бок, прижимая еще плотнее к себе, будто ограждая от ее взгляда физическим барьером.

— Я и не знал, что ты уже вернулась из своего путешествия, — его голос прозвучал низко, сдержанно, но я уловила в нем ту же напряженную готовность, что и в его теле.

Женщина сделала легкий, неторопливый шаг вперед, и ее взгляд, холодный и оценивающий, снова скользнул по мне. На этот раз он задержался дольше, изучая каждую деталь — мои взъерошенные волосы и губы, еще горящие от недавнего поцелуя. В ее глазах не было ни любопытства, ни злобы. Было лишь спокойное, непререкаемое презрение к чему-то незначительному и мешающему.

— Может, отпустишь уже свою игрушку, — произнесла она, и каждое слово падало, как крошечная льдинка, прямо в душу. Ее тон был ровным, почти вежливым, но от этого лишь страшнее. — У меня к тебе серьезный разговор.

«Игрушка».

Слово обожгло сильнее пощечины. Вся страсть, вся отчаянная нежность момента рассыпалась в прах под этим одним, уничижительным словом. И под этим взглядом, который ясно давал понять: я здесь — случайность, помеха, предмет, не достойный даже полноценного имени. А он… он все еще держал меня, и в его объятиях теперь боролись тепло защиты и ледяное дыхание надвигающейся бури.

Конечно же, Макс меня не отпустил. В этом был весь он. Альфа до кончиков пальцев. Жесткий, как кованая сталь, упрямый, как утес, и своенравный, словно сама буря. Никто не смел указывать ему, что делать. Никто. Даже родная мать, чья власть, казалось, была высечена из тех же твердых пород, что и его собственное упрямство.

Он не сказал ни слова. Просто, все так же крепко прижимал меня к своей груди, будто был моим живым щитом, а затем развернулся и твердыми шагами направился в дом. Я невольно прижалась к нему. А вот его мать с раздражением закатила глаза. Ее губы сложились в тонкую, неодобрительную линию, и она нарочито громко, почти театрально вздохнула.

Проходя мимо, Макс бросил на нее быстрый взгляд. Острый как клинок и непроницаемый как броня, будто пытался оградить меня от ее ядовитого спокойствия. Но щит был несовершенен. Я все равно чувствовала ее своей спиной. Ее неприязнь была тяжелой и липкой, как смола, что казалось, она прожигает ткань моей одежды и оставляет на коже невидимые, жгучие отметины.

Это ощущение не покидало меня, пока мы поднимались по широкой лестнице, пока его шаги отдавались гулким эхом в тишине особняка. И потом, когда уже подходя к моей комнате Макс громко позвал:

— Лина!

Я знала, он не хотел меня напугать. Но от этих ноток в его голосе, от той не терпящей возражений силы, по моей коже побежали мурашки. Я невольно вздрогнула в его объятиях.

— Вот где ее носит, когда она так нужна?! — мужское рычание было обращено в пустоту коридора, но гнев в нем был настоящим.

— Дальше я справлюсь сама… — попыталась я встать на ноги.

— Нет, — отрезал Макс, и это было окончательно. — Сперва нужно осмотреть твою ногу. А лучше вызвать врача.

Он не пошел в гостиную, к ожидающему его «серьезному разговору». Вместо этого занес меня в комнату, и бережно опустил на край кровати. А затем… затем этот могущественный, грозный Альфа опустился передо мной на колени. Его движения были медленными, нарочито внимательными. Он взял мою поврежденную ногу в свои большие, теплые руки, как будто это был хрупкий артефакт, и начал осматривать разбитое колено, ссадины на щиколотке.

Его прикосновения были удивительно нежными, но его взгляд был сосредоточенным, почти отрешенным. В тишине комнаты, нарушаемой только нашим дыханием, он будто намеренно тянул время. Каждая секунда, которую Альфа проводил здесь, на полу у моих ног, была маленьким бунтом, минутой отсрочки перед тем, чтобы спуститься вниз и встретиться с ледяным штормом, ожидавшим его в лице матери. И в этой тишине, под его пристальным, затянувшимся вниманием, билось не только мое сердце, но и тревожное, невысказанное понимание: что бы ни ждало его внизу, это ненадолго отложено, но не отменено.

— Макс… — мой голос прозвучал тише шепота, когда я осторожно коснулась его волос. Они были жесткими, упругими под пальцами, но в этом прикосновении я чувствовала не его силу, а его уязвимость. В этот миг странным образом мне казалось, что он нуждается во мне — в этом тихом прикосновении, в этом островке спокойствия — даже больше, чем я нуждалась в его защите.

Он вздрогнул, словно вышел из глубокой задумчивости, и поднял на меня глаза. Ясные, пронзительные, они были полны такой глубокой, немой грусти, что у меня внутри все перевернулось. Но уже в следующее мгновение Альфа заставил уголки своих губ дрогнуть в ироничной, почти насмешливой улыбке, пытаясь спрятать эту тень, как прячут что-то постыдное.

— Тебя ждут, — прошептала я, не в силах выдержать этот взгляд.

— Да, я в курсе, — его голос был низким, с хрипотцой. Макс отвел взгляд, снова сосредоточившись на моей щиколотке, будто эта маленькая ссадина была самой важной загадкой в мире.

— Почему ты никогда не рассказывал о своей маме? — рискнула я спросить, чувствуя, как нарастает тревога. — Вы не виделись столько времени. Наверняка, она успела по тебе соскучиться.

При этих словах его лицо исказила гримаса, в которой смешались горечь, нежность и что-то очень похожее на боль. Ироничная улыбка исчезла без следа.

— Соскучиться? По мне? — он фыркнул коротким, сухим, безрадостным звуком. — Это вряд ли.

— Но это же твоя мама, — настаивала я, цепляясь за наивную, детскую веру в незыблемость таких связей. — Разве может быть иначе?

— Ты многого не знаешь, — резко оборвал он меня, и в его голосе прозвучала сталь, предупреждающая, чтобы я не переходила черту, не наговорила лишнего. В этот момент за дверью послышались быстрые, легкие шаги — Лина, наконец-то.

Он вздохнул, и этот вздох был полон тяжести предстоящего разговора.

— Я вернусь, как только освобожусь, — пообещал Альфа, и его рука потянулась к моей щеке.

Большие, теплые пальцы коснулись кожи, а затем его губы оставили на ней поцелуй. Легкий, трепетный и такой мимолетный, что он исчез, едва я успела осознать его тепло. Это было прощание и обет одновременно.

— Нам с Тимом нужно о многом тебе рассказать, — торопливо добавила я, хватая его за руку, словно боясь, что он растворится прямо сейчас.

Альфа кивнул, поспешно поднимаясь. Уже в дверях, положив руку на ручку, Макс замер и оглянулся. Его взгляд задержался на мне — долгий, пронзительный, полный немого диалога. В нем читалось столько всего: и суровая решимость, и обещание защиты, и… извинение. Словно он извинялся за ледяной прием, за жестокие слова своей матери, за весь этот холодный, враждебный мир, в который однажды меня втянул.

— Хорошо, — его голос снова обрел командирскую твердость. — Позаботься о ней, — бросил он уже Лине, и та понятливо кивнула. — И еще, Юля… пожалуйста, оставайся в комнате.

Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ, выкованный из заботы и… страха за меня. Потом дверь тихо закрылась, оставив нас с Линой в наступившей тишине.

Подруга среагировала первой. Ее взгляд, острый и наблюдательный, мгновенно прочитал во мне то, что было глубже физической боли. Она поняла, что происходившее внизу ранило меня куда сильнее, чем разбитое колено и вывихнутая лодыжка. Без лишних слов она достала из кармана маленький, потрепанный блокнот и карандаш, принявшись быстро выводить аккуратные строчки.

«Уже познакомились?»

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни капли осуждения, только теплое, безмолвное сочувствие. Это сочувствие стало той последней каплей, которая переполнила чашу.

— Типа того… — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул. — Он нас даже не представил.

Я и не заметила, как мои пальцы, ища опоры, вцепились в край шелкового покрывала на кровати. Теперь я сжимала его с такой силой, что костяшки побелели, а тонкая ткань безнадежно мялась, образуя болезненные, нервные складки.

— Она назвала меня… — я сделала глубокий, неровный вдох, пытаясь выдавить из себя эти слова, — игрушкой, которую лучше бы оставить в покое.

Произнести это вслух было мучительно больно, будто я сдирала с души свежий ожог. Но и держать в себе эту отраву казалось невыносимо. Мне отчаянно требовалось выговориться, поделиться этим унижением, чтобы оно не разъедало меня изнутри в полном одиночестве.

Лина глубоко вздохнула. Ее взгляд стал мягче, но в нем появилась тень усталой мудрости, будто она вспоминала что-то давно знакомое и неприятное. Она снова взялась за карандаш, выводя буквы медленнее, вдумчивее.

«Варвара Игоревна бывает резкой. Но она не всегда такая. Видимо, ты попалась под горячую руку».

Я уставилась на эти слова, пытаясь в них поверить, найти хоть крупицу оправдания.

— Хочешь сказать, она не нарочно? — спросила я, и в моем голосе прозвучала слабая, почти детская надежда.

Лина покачала головой. Ее почерк стал тверже, угловатее. Следующая фраза разбила эту надежду в дребезги.

«Конечно, нарочно. А ты чего ожидала?»

Она на секунду замерла, глядя на меня, будто взвешивая, сколько правды я могу вынести. Потом карандаш снова заскользил по бумаге, выводя роковые слова, которые я уже боялась увидеть.

«Ее сын — Альфа. И у него…»

Я не дала ей дописать. Слова вырвались сами, горькие и полные сарказма, который должен был скрыть новую волну боли.

— И у него есть законная пара… — прошептала я, и губы сами собой скривились в безрадостную улыбку. — Да, спасибо за напоминание, я уже в курсе.

Я отвернулась, уставившись в стену, но перед глазами снова стояло то идеальное, безупречное лицо и холодные, оценивающие глаза Варвары Игоревны. «Игрушка». Теперь это слово обретало новый, еще более жестокий смысл. Я была не просто помехой. Я была незаконным развлечением, недостойной шалостью, которую следовало убрать с глаз долой, чтобы не портить картину идеальной, выверенной жизни ее сына-Альфы. И от этого осознания в груди застывал тяжелый, ледяной ком.

Долго сидеть без дела Лина не смогла, и все-таки побежала за аптечкой. Я и глазом моргнуть не успела, как ее уверенные, быстрые пальцы уже обрабатывали раны прохладным антисептиком, щипавшим кожу, а затем накладывали плотную, аккуратную повязку. Ее движения были безжалостно эффективны, отвлекая на время от душевной боли.

«До свадьбы заживет», — вывела она в своем блокноте и тепло, ободряюще улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку старой, доброй шуткой.

Но от этих слов внутри все сжалось еще сильнее. Ни о какой гипотетической свадьбе в прекрасном, туманном будущем думать совсем не хотелось.

— Что между ними произошло? — спросила я, и голос мой звучал сдавленно, будто я пыталась говорить сквозь ком в горле. — Между Максом и его матерью. За что она так… строга с ним? Нет, не строга. Холодна. Как к чужаку.

Лина вздохнула, и ее пальцы замедлились, задумчиво поглаживая обложку блокнота. Потом карандаш снова заскользил, выводя слова, которые, казалось, давались ей нелегко.

«Все дело в Саве, ее любимчике».

— И только? — вырвалось у меня.

«Он долгое время был прикован к инвалидному креслу», — продолжила она, и каждое слово ложилось тяжелым грузом. Ледяные пальцы сжали мое сердце.

— Но при чем здесь Макс? — прошептала я, уже боясь услышать ответ.

Писать не пришлось. По ее взгляду — глубокому, полному немой жалости и старой, затаенной боли — я все поняла сама. Я вообще все чаще понимала ее без слов. Воздух словно вытянули из комнаты.

— Мать обвиняла в этом его? — произнесла я вслух, и это прозвучало как приговор. — Но разве тогда они еще не были детьми? И Сава… Он же излечился, встал на ноги и совсем здоров.

Я цеплялась за эту мысль, как за соломинку. Если все позади, если брат здоров, то и вина должна стереться, раствориться во времени. Если Макс вообще был в чем-то виноват?

Но Лина медленно, печально покачала головой. Ее карандаш снова задвигался, выводя правду, которая была страшнее любой физической травмы.

«Не совсем. Савелий больше не оборачивается», — напомнила она.

— Неужели это так важно? — выдохнула я. — Он жив, он силен, он здесь!

Подруга лишь бессильно пожала плечами. В этом жесте читалась вся беспомощность перед слепой, неумолимой материнской обидой, которая закостенела в сердце на долгие годы.

— Ты права, нам трудно понять, насколько это важно для оборотней, — тихо согласилась я, глядя в пустоту. — Но разве можно столько лет корить одного сына за несчастный случай с другим, случившийся в далеком детстве?

Мой голос сорвался на полуслове, наполняясь дрожью не столько от жалости к Максу, сколько от ужаса перед такой бесчеловечной логикой. Я представила его — маленького, одинокого, годами встречающего этот ледяной, обвиняющий взгляд самой близкой женщины. И сердце разрывалось от боли за него.

— Это так жестоко, — прошептала я в полную, гнетущую тишину комнаты, и слова повисли в воздухе, как приговор всему, что я только что узнала.