17

БАРОН

Стоя перед Драйстаном, барон изучал отметины, нанесенные на плоть его кузена. Полосы блестящих порезов отмечали свежие раны, а запах горелого мяса в воздухе подсказал ему, что другого мальчика сожгли в качестве мучения.

Рядом с одним из пентрошей у отца барона было скучающее выражение лица, и, если добавить оскорбление, он зевнул. От одного его вида мускулы барона напряглись в гневе, и когда старший Ван Круа послал ему ухмылку, младший лорд пожалел, что не мог стереть ее с лица.

Один из пентрошей натянул на руку кузнечную перчатку и снял длинный кусок железа с маленькой жаровни в углу комнаты, которая светилась зловещим ярко-оранжевым светом. Когда он шагнул к Драйстану, мальчик извивался в своих оковах, его глаза расширились от страха.

-Нет! Пожалуйста! Я умоляю тебя! Пожалуйста!

-Расскажи нам, что ты видел, мальчик, - голос епископа сочился злобой, от звука которой у барона скрутило живот. -Скажи нам сейчас и избежишь дальнейшего наказания.

Сквозь слезы Драйстан повернулся к барону, в его глазах была мольба, но она не произвела на него никакого эффекта. Если он расскажет им, барону грозило нечто большее, чем несколько ожогов на теле. Последовало долгое и напряженное молчание, и то, как Драйстан поежился, сказало барону, что его тайна была небезопасна для его кузена. За исключением того, что, к его удивлению, Драйстан стиснул челюсти, в глазах застыло упрямое упорство.

-Я ничего не видел, ваша светлость.

Звук шипящей плоти заглушал всепоглощающий крик, который отражался от стен. Драйстан задрожал и дернулся в своих оковах, когда железо обожгло его обнаженный живот. Кожа содралась с его тела, когда пентрош убрал от него железо.

-Ты говоришь языком дьявола, мальчик.

Тонкая нотка в голосе епископа Венейбла говорила об отсутствии милосердия и малом терпении. Мужчина постарше кивнул в сторону пентроша, который вернулся к жаровне и снова разогрел железный прут.

-Если угроза последствий удерживает вас от того, чтобы сказать правду, знайте, что в этом случае я прощу вас.

Глаза барона снова метнулись к его кузену, только на этот раз Драйстан не оглянулся на него. Он не отрывал взгляда от пола, тяжело и быстро дыша через нос. Минуту спустя пентрош снова подошел к нему со свеженагретым утюгом и опустил его к бедру Драйстана.

-Он сам может залечить свои раны! У него есть сила залечить свои собственные раны!

Когда признание слетело с губ Драйстана, крепкая хватка тревоги сдавила грудь барона, и он попятился назад.

-Клянусь, я бы сам не подумал, что это возможно, ваше превосходительство, но я видел это своими собственными глазами. Раны, на заживление которых должны были уйти недели, зажили к утру после его наказания.

Епископ мотнул головой в сторону пентроша, который положил железо обратно в жаровню и снял перчатку.

Драйстан обмяк на своих веревках, его очевидное облегчение было почти осязаемым.

-Сними одежду доброго барона.

Пентроши бросились к нему, но барон оттолкнул их и нанес удар кулаком в челюсть тому, что постарше. Мужчина отшатнулся назад, опрокинув жаровню на мерцающий столб тлеющих углей. Второй пентрош снова дернулся к нему, но барон нанес ему сильный удар ногой в грудь, отбросив и его назад.

Он развернулся на каблуках, чтобы направиться обратно к двери, но кончик лезвия уперся ему в горло, сталь впилась в кадык. Аларик стоял с улыбкой, небрежно держа свой клинок.

-Эти святые люди слишком вежливы, чтобы снять с тебя голову. Но это не так.

Барон подавил желание ударить гвардейца по его самодовольному лицу и почувствовал резкий рывок рук, когда пентроши дернули его назад. По обе стороны от него они сняли с него жилет и тунику, пока его верхняя половина не стала такой же обнаженной, как у Драйстана.

Коллективный вздох наполнил комнату. Холодный палец скользнул по плоти, которую он исцелил сам, и барон впился зубами в свой язык, проглатывая отвращение, застрявшее в горле.

-Это правда. Ни единого шрама на его плоти, - сказал епископ, и в его голосе прозвучало то, что барон воспринял как нечто среднее между благоговением и отвращением. -Привяжите его к кресту.

Чьи-то руки рывком развернули его, и барон увидел, как пентрош освободил Драйстана от пут, поймав мальчика, прежде чем тот осел на пол.

-Проследите, чтобы о его ранах позаботились, - сказал епископ Венейбл, когда они выволокли другого мальчика из комнаты.

Улыбка на лице лорда Прецепсии раздражала барона, когда пентроши подтащили его к кресту и развернули лицом в противоположную сторону, как это сделал Драйстан, так что его живот упирался в дерево, а спина была открыта. Когда последние путы были закреплены на месте, барон приготовился к тому, что неизбежно последует дальше. В голосе Венейбла было слишком много яда, чтобы он мог поверить, что они проявят к нему хоть какую-то жалость. И если быть честным, он не хотел их жалости, особенно жалости своего отца. Барон поднял взгляд на старшего лорда Ван Круа, и когда первые струйки тепла коснулись его неповрежденной плоти, мальчик стиснул зубы, ожидая, что раскаленное железо коснется его позвоночника. Он направил свой разум в темное пространство разума, где ничего не существовало. Ничто не могло тронуть его.

Раскаленный добела ожог затрещал по всей комнате, когда пентрош приставил железо к спине барона. Неровный свет вспыхнул перед его глазами, его тело задрожало от мучительной боли, которая пронзила его отрешенность, привлекая его внимание. Однако он не вскрикнул и не издал тех же жалких мяукающих звуков, что были у Драйстана мгновением раньше. Вместо этого барон стиснул зубы и обхватил пальцами путы. Интенсивность ожога ослабла, и влажный липкий звук, сопровождавший поднятие стержня, мог быть только звуком отрывающейся его плоти.

Во время последовавшей передышки он обнаружил, что его отец смотрит на него в ответ, выражение разочарования вызвало улыбку на лице барона.

-После сегодняшней ночи мы увидим, заживут ли эти раны. И мы узнаем правду, молодой барон.

Голос епископа отдалился от мыслей в голове барона. Странно, что, когда кого-то обвиняли в дьявольщине, родители, родившие ребенка, не понесли никакого наказания. Конечно, старший лорд Ван Круа мог бы легко возложить вину за такое отклонение от нормы на мать барона. Его отец был слишком увлечен Пентакруксом, занимал слишком высокое положение, чтобы его можно было считать кем угодно, кроме святого и праведного.

Если бы они видели только то, что он видел в лесу.

Краем глаза мальчик снова увидел пентроша, шагающего к нему с раскаленным железом, и слова его матери эхом отозвались в его голове.

-Они все должны тебя бояться.

Это были единственные слова, которые удерживали его на земле. Это придало ему уверенности в том, что эти люди на самом деле не смогут причинить ему вреда, если то, что сказала его мать, было правдой. Когда пентрош приложил железо к его плоти, он изобразил мучительный крик. Не потому, что эта конкретная пытка причиняла боль больше, чем предыдущая.

Он сделал это ради своей матери и данного ей обещания.

Мокрый бетон царапнул барона по щеке, неподатливая поверхность ударилась о его плечо, когда два пентроша швырнули его в темную камеру. Прохладный грязный пол камеры приносил лишь небольшое облегчение, в то время как пытки, которые он перенес, сеяли хаос в его теле.

-Вы останетесь здесь на ночь для наблюдения.- Епископ стоял над ним, подол его мантии танцевал над ранами барона, словно дразня его болью. -Пентрош будет на страже, чтобы следить за любым признаком обмана или магии. Утром мы проверим ваши раны, и, по милости Святого Отца, если они зажили, начнется ваш экзорцизм.

Экзорцизм. До барона дошли слухи об этом ритуале. Кровопускание. Порка. Жжение во рту. Инверсионная терапия, все это предназначено для изгнания зла из души человека.

Еще раз проведя подолом по открытой ране, все они вышли из камеры, с тяжелым стуком закрыв за собой железную дверь.

Закрыв глаза, барон прижался лбом к грязи и вдохнул через нос, сосредоточившись на кровоточащих и открытых ранах, разбросанных по его спине. В тишине своего разума он почувствовал, как странное чувство пробежало по его коже, и, открыв глаза, обнаружил, что на него смотрят два темно-зеленых шара. Мальчик, возможно, ненамного младше, присел на корточки рядом с ним, одетый в грязную ночную рубашку, которая свисала с его грязных ног.

Барон поднял голову только для того, чтобы получше разглядеть своего сокамерника, и его осенило. Виллем. Он видел этого мальчика раньше, когда тот бродил по деревне. Горожане называли его немым. Диким.

Его мать умерла много лет назад, оставив его на милость отца, чьим ближайшим другом была кружка эля. Только в этот момент барону пришло в голову, что в последний раз он видел мальчика, бегающего по деревне и выпрашивающего объедки, несколько месяцев назад.

Барон не потрудился завязать разговор, поскольку у него не было ни желания, ни энергии, учитывая боль, которая требовала его внимания.

Вместо этого он опустил голову и снова закрыл глаза.

Сквозь темную пустоту сна без сновидений до ушей барона донесся треск, и он открыл глаза, увидев темную камеру. Движение на периферии привлекло его внимание к стенам, где тени, казалось, ползли к противоположному углу комнаты. Кирпичи стены потемнели и потрескались на их пути, как будто по ним ударили невидимые силы. Пробирающий до костей холод окатил барона, воздух нес в себе нечто большее, чем зимний холод. Хотя мальчику никогда не было знакомо чувство смерти, он был уверен, что все, что двигалось по комнате, не обладало жизненной силой.

Взгляд вниз на его руки показал, что по нему ползут тени, окрашивая его кожу в чернильно-черный цвет. Он поднял руки в воздух, нахмурившись, когда осмотрел странность. Непрекращающийся гул под кожей посылал дрожь по позвоночнику. Когда тень поползла вверх по его руке, мимо локтя к плечу, у него перехватило дыхание от паники. Его кожа становилась чешуйчато-черной там, где его касалась тьма.

Тяжело дыша, он откинулся назад, как будто мог избежать этого, и в тот момент, когда его позвоночник ударился о кирпичную стену позади него, он вздрогнул от ожога там, где гноились его раны. Тем не менее, тень последовала за ним, ничуть не смутившись, и барон посмотрел в сторону двери, где, как он знал, по другую ее сторону находился пентрош.

Однако он не мог позвать на помощь. Если бы пентрош увидел его таким, он бы предупредил епископа. Они назвали бы его злым, и даже если бы это странное событие никогда не случалось с ним раньше, Иерихон слишком хорошо знал, что им овладело. Тот самый злой зверь, который настиг его отца. Та же черная чешуйчатая плоть, которую он видел в той лесной хижине.

Боль вспыхнула у него на лбу, и барон трясущимися руками потянулся, чтобы прощупать два маленьких бугорка, выступающих сквозь кожу.

Он ахнул, и когда он прикрыл рот рукой, думая, что пентрош может услышать его, он заметил когти там, где когда-то были недавно подстриженные ногти.

-Нет, - прошептал он. -Этого не может быть.

Крик сотряс его мышцы, и он обратил свое внимание в угол комнаты, где Виллем лежал на спине, дергаясь в сильном припадке. Покачав головой, барон пополз к нему на четвереньках и, приблизившись, заметил то, чего раньше не замечал. Черный клубящийся дым в форме руки проник в горло мальчика, остальная часть тела нападавшего была скрыта тенями.

Мальчик издал еще один булькающий крик, его конечности вытянулись и задрожали. Иерихон потянулся за дымом, но когда ощутимое ощущение коснулось его ладони, он отдернул руку, задыхаясь. Красные светящиеся глаза повернулись к нему, и в следующий миг тени рассеялись вместе с холодом. Парализующий ожог охватил его плоть, и когда он посмотрел на себя, черная чешуйчатая плоть, которая была раньше, исчезла, вернувшись к его обычному тону кожи.

Мальчик замер, прежде чем открыть глаза и оттолкнуться от Иерихона.

-Это ты!

Иерихон не знал, что поразило его больше всего – его обвинение или то, что мальчик заговорил.

-Нет, я видел тебя в бедственном положении. Я пришел, чтобы помочь.

-Т-т-ты, твои глаза! Они ч-ч-черные, как ночь!

Быстрый взгляд назад, на дверь, и барон прижал палец к губам, призывая мальчика сохранять спокойствие.

-Я не причиню тебе вреда. -Он наклонился и тихо проговорил: -Что-то напало на тебя.

-Духи. Они приходят за мной каждую ночь. Иногда, только на мгновение. Другим кажется, что это длится часами.

-Чего они от тебя хотят?

-Моя душа. Я этого не отдам. Вот они и мучают меня.

-Твоя душа. Значит, они демоны.

-Да. Чем дольше я остаюсь, тем больше они мучают. Я не могу отличить сон от реальности. -Он подтянул колени к груди, обняв их.

-Почему епископ держит тебя?

-Я отказываюсь говорить. Рассказать им об этих ночных визитах. В тот момент, когда я это сделаю, моя судьба решена.

-Они не позволят тебе покинуть это место, если ты будешь говорить о злых существах, мучающих тебя.

-И так, я проклят в любом случае. Этим вечером я подумал, что будет лучше, если я позволю демону завладеть моей душой.- Выражение стыда появилось на его лице, когда он опустил взгляд. -Возможно, это положило бы конец этим страданиям.

-Я не думаю, что это так.

-Почему твои глаза меняют цвет? Они были красными, а теперь стали синими.

Барон сам не мог ответить на этот вопрос, но он не хотел, чтобы мальчик рассматривал его в том же свете, что и тень, которая напала на него.

-Они меняются, когда я боюсь.

-Я бы не стал посвящать их в такие вещи. Это могло бы оказаться для них развлечением. Кстати, меня зовут Виллем.

-А я - Иерихон.

-Молодой лорд Ван Круа. Ты совсем не похож на своего отца.

Этот звук принес ему облегчение.

-Прости меня за то, что я так говорю, но я поверил слухам о том, что ты был немым. Ты говоришь довольно красноречиво.

-Я вступаю в разговор, когда это необходимо. В противном случае я нахожу молчание самым эффективным средством избегать других .

-Что здесь за шум!

Резкий голос пентроша напугал мальчика, чьи глаза расширились от страха.

Иерихон повернулся туда, где пентрош вошел в комнату, и прикрыл глаза от навязчивого света своего фонаря.

-Я слышал звуки боли. Я просто проверял, как там мой сокамерник.

-Отойди от него. Вы двое должны оставаться отдельно в этой камере, согласно приказу доброго епископа .

-Если мы должны оставаться порознь, зачем помещать нас в одну камеру?

-У меня нет ни времени, ни желания отвечать на ваши вопросы. А теперь возвращайся в свой угол.

Подавив упрямое желание ослушаться, барон сделал, как было приказано, и отодвинулся в другой угол комнаты.

-Знай, что если это обман или черная магия в твоем рукаве, юный лорд, имя и титул, которые ты носишь, не будут иметь значения.

-И когда вы обнаружите, что здесь нет никакой черной магии или обмана, я буду ожидать извинений.

-Прикуси свой язык. Зло всегда проявляет себя.

Пентрош вышел из комнаты, закрыв за собой дверь и выключив свет.

Вздохнув, барон прислонился спиной к кирпичам, стараясь не поцарапать раны о шероховатую поверхность. Сначала он уставился в темноту комнаты, гадая, что жило внутри этих теней. Или нет, в зависимости от того, как могло бы обстоять дело. Он размышлял о потрескивающих звуках и расколотых кирпичах, которые вернулись в свое целое состояние. Что это была за странная аура, которая окутала камеру? Почему некоторых из тех, кто страдал от недугов, держали в лазарете, в то время как другие были заключены в камеры? Неужели Виллема тоже пытали?

Так много мыслей и вопросов пронеслось в его голове, взволнованных и кружащихся, как кипящий котел неизвестности. Ответы, на которые он, скорее всего, там не найдет.

Он снова закрыл глаза, возвращаясь в сон без сновидений.

Прошло совсем немного времени, прежде чем в камеру просочился свет, и дверь распахнулась. Вошел епископ в сопровождении своего священного кружка бешеных собак в рясах. Они схватили барона с обеих сторон и рывком поставили его на ноги. Развернувшись, он повернулся лицом к зарешеченному окну, спиной к епископу, все еще с неослабевающим ожогом от незаживающих порезов.

Шаги приближались к нему. В мертвой тишине епископ Венейбл раздраженно выдохнул через нос. Он ткнул концом своего посоха в одну из все еще незаживающих ран мальчика, и барон издал рычание агонии.

-Мальчик исцеляется по своему желанию. Другого объяснения нет. И он будет сломлен, чтобы мы могли узнать правду.

Тяжесть отчаяния опустилась у барона под ложечкой.