5

БАРОН

-В святом покоянии говорится нам, что исповедание греха - это средство очищения нашей души. Святой Отец требует такого таинства для того, чтобы мы могли очиститься достаточно, чтобы восседать рядом с Ним на небесах. А теперь скажи мне мальчик, в каких грехах ты должен признаться? -Голос епископа Венейбла эхом разнесся по холодной и тускло освещенной комнате.

Холодные цепи впились в руки барона, когда он встал на цыпочки в центре сырой комнаты в подвале церкви. Место, где он видел бесчисленное множество других — в основном мальчиков — которых забирали для допроса под видом праведных намерений. Его туника и куртка были сняты, обнажив голую грудь. С едой было покончено за два дня до этого, когда отец сопроводил его обратно в поместье и потребовал встречи с епископом Венейблом. Эти двое подталкивали его рассказать о том, что он видел в лесу, но барон знал лучше. Видел слишком много молодых парней, пропавших без вести из-за признания в столь же странных вещах. В наказание за его молчание отец отвел его в подвал церкви, где двое старейшин продолжили свои допросы наедине. Присутствовал только еще один пентрош и его двоюродный брат Драйстан, которого барон давно подозревал, что он родился в результате неверности его отца и тети. Эта мысль вызвала в памяти образ чудовищной фигуры его отца, трахающего ее, как животное, и барон стиснул челюсти, чтобы не показать своего отвращения.

-Вам не в чем исповедоваться? - спросил епископ, в его голосе слышалось явное раздражение.

Барон ничего не сказал. Даже не дернулся, не пошевелился и не выказал ни малейшего желания выслушивать их расспросы. Голод и изнеможение пробирали его до костей, но он не сдавался. Отказ от его молчания привел бы к наказанию гораздо худшему, чем пустой желудок и слабые мышцы.

За исключением того, что епископ был гораздо более проницательным человеком, чем барон в своем бредовом состоянии.

Более коварным.

-Из-за вашего отсутствия реакции следует предположить, что вы не хотите очищать свою душу и поэтому вы, должно быть заражены злом. Зло, которое претендует на твой язык!

Барон скрипнул зубами от обвинения, его мысли вернулись к ночи в лесу, когда он увидел истинное зло во плоти, наблюдая, как его отец трахает свою сестру, как животное. Черная чешуя и щупальца. Рога и клыки. Если бы он рассказал им о том, чему был свидетелем, его бы назвали злым колдуном. Пророческий провидец демонов, которого Пентакрукс посчитал оскорблением епископа.

И все же он не мог заставить себя сказать епископу, что тоже ничего не видел. Такие богохульные слова обожгли его язык и сжали мышцы.

-Мы избавим тебя от этого зла, мальчик. Сколько бы времени это ни заняло, ты очистишься.

Краем глаза барон заметил кожаные жгуты кнута, свисающие с рукояти епископа, узловатые, угрожающие и жаждущие плоти. Прилив адреналина захлестнул его тело, руки затряслись, звеня цепями.

Тихий смешок епископа действовал ему на нервы.

-Вы упрямы, молодой лорд. Но не нерушимый для воли Святого Отца. Зло нельзя оставлять гноиться внутри нас, ибо оно разрастется, как буйный сорняк, и задушит жизнь нашего доброго сообщества. -Он насмешливо провел пальцами по кожаным косичкам. -В качестве акта милосердия я предоставляю тебе последнюю возможность признаться.

В этот момент барон подумал о своей матери, услышал ее голос, подобный мягкому ветерку, ласкающему его ухо. Скажи им, что ты ничего не видел.

-Я не могу, - прошептал барон сам себе, но епископ, должно быть, уловил его слова, потому что выпалил в ответ:

-Ты можешь и ты сделаешь это, иначе тебя постигнет наказание еретика!

Скажи им, настаивал голос его матери.

Барон поднял взгляд от пола, поймав взгляд Драйстана, который смотрел в ответ с жалостью в глазах. Взгляд, который однажды превратился бы в негодование и злобу, но прямо сейчас не выражал ничего, кроме сочувствия.

Проглотив подступившую к горлу ярость, барон затрясся сильнее, ничего так не желая, как поджечь всю комнату.

-Я не видел ... ничего, - процедил он сквозь стиснутые зубы.

-Ложь!- Прошипел лорд Прецепсия из угла комнаты, откуда он наблюдал. -Мальчишка лжет! В тот день он кое-что увидел в лесу. И в результате он говорит устами зла.

Барону хотелось посмеяться над своим отцом. Хотел сказать ему, чтобы он возвращался в ад, из которого он, бесспорно, вышел, но это было именно то, чего они оба от него хотели. Признание было бы его смертным приговором.

-Возможно, ты был там, отец, чтобы так уверенно говорить от моего имени.

Несмотря на то, что мальчик был маленьким, оскорбление мальчика заставило его улыбнуться, когда он увидел, как побледнело лицо его отца.

-Твой отец опасается за твою душу, и как человек, который был свидетелем порочного поведения таких молодых парней, как ты, я не могу отрицать в тебе красноречивых признаков этого.

Епископ обошел его кругом, и когда он наклонился, барон почувствовал влажное горячее дыхание на своей шее.

-Я вырву гнусное чудовище, которое поселилось в твоем сердце, как хрупкие крылья насекомого. -Он отступил, и барон перевел взгляд на каменный пол, где пятна крови отмечали наказание других до него. -Выходи, демон Люцифера. Выходи и раскрой свой злой умысел!

Свистящий звук кожи рассек воздух и сильно ударил по плоти барона. Боль пробежала рябью по его коже, обжигающая и горячая, как раскаленный металл. Он подавил всхлип, не осмеливаясь доставить им удовольствие услышать его крики. Еще одна полоса огня лизнула его плоть. Еще один свист и треск. Его колени подогнулись, костяшки пальцев горели, когда он схватился за цепь для опоры. Последовали новые удары, и барон открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть свою собственную свежую кровь, смешанную с пятнами на полу.

-Признавайся! Признавайся сейчас же!

Он слышал раздражение в голосе епископа, звук, который только побуждал его хранить молчание.

-Ты признаешься ради спасения своей души! Каждая пролитая капля крови - свидетельство власти дьявола над тобой! Это молоко для зверя.

Каждый удар сопровождался невыносимой агонией, пока внезапно барон не почувствовал, как внутри него поднимается другое ощущение. Одно из предвкушений.

Свобода.

Он откинул голову назад и издал вялый смешок, который был встречен вздохом молодого пентроша на другом конце комнаты, который стоял, прикрывая рот руками.

-Твое неповиновение не поколебало меня, мальчик. Я научился быть решительным перед лицом зла. А теперь скажи мне, в чем ты признаешься? Какие грехи горят в твоем животе подобно огню?

Снова молодой барон мрачно усмехнулся, дыша неглубоко, чтобы не потревожить свои раны.

-Это всего лишь ... желание помочиться ... на твои прекрасные туфли... которое сжигает меня изнутри.

Зарычав, епископ ударил снова, и когда кожа впилась в его мышцы, барон издал стон.

-Попомните мои слова. Я изгоню это темное существо из твоей души. Даже если на это уйдет вся жизнь, я увижу, как ты очистишься. Мы вновь соберемся после того, как ваши раны получат возможность должным образом зажить. И тогда, юный лорд, начнется настоящая инквизиция.

Обняв барона одной рукой, Драйстан помог ему опуститься на мягкий матрас кровати. Раны на его спине вспыхнули в знак протеста, и барон перевернулся на живот, зарываясь лицом в матрас. Епископ позволил ему вернуться в поместье, но только ради его отца.

Как бы восприняли великого лорда Прецепсия, если бы его собственного сына обвинили в ереси?

-Ты даже не застонал. Осмелюсь сказать, ты выглядишь довольным. Как это возможно после такого жестокого наказания? - Спросил Драйстан, прикладывая влажную тряпку к открытой плоти.

Правда заключалась в том, что во время наказания в его голове пронеслось так много порочных мыслей, а ярость была такой же сильной и безжалостной, как кожа, которая порвалась у него на спине, что он едва почувствовал боль из-за онемения. Но когда он лежал после этого, агония охватила его с удвоенной силой. Он порылся в своем сознании в поисках отвлечения. Все, что могло отвлечь его внимание от того, что, должно быть, было гротескным зрелищем.

В пустоте появилась фигура. Одна с длинными волосами цвета воронова крыла и кожей, такой же светлой и безупречной, как свежий снег. Успокаивающий характер ее голоса каким-то образом смешивался с жгучим ожогом на его спине, переплетаясь, как шелковые ленты на лезвии. Необъяснимое возбуждение пульсировало у него в паху, и он заерзал на кровати, застонав в подушку.

-Это первый звук агонии, который я от тебя услышал. Дорогой Господь на Небесах, если бы ты увидел то, что вижу я ... Ну, тебя бы наверняка вырвало .

В то время как барон хотел ненавидеть Драйстана и все, что он олицетворял, случилось так, что он был единственным подобием друга, который был у мальчика, учитывая, что барон был воплощением зла с момента своего рождения. Жители деревни уважали его только из-за высокого положения, из-за его имени и положения его отца, в то время как в остальном плохо отзывались о нем за его спиной.

-Уходи, если тебя это так беспокоит.

Что-то произошло в той маленькой комнате в подвале, которая воняла засохшей кровью и страданиями. Когда он висел на этих цепях, беспомощный и безнадежный, он почувствовал, как его охватывает загадочное возбуждение. Восхитительное бесстрашие, которое скручивалось у него в животе с каждым ударом в спину. Видения в его голове потемнели, черный, ядовитый дым восторга завладел им.

Страстное желание.

-Что меня беспокоит, так это то, что ты настаиваешь на том, чтобы подталкивать своего отца. Разве ты не знаешь, что всего три ночи назад молодого лорда Флетчера отвели вниз, в эту самую комнату, и с тех пор о нем ничего не было слышно?

Драйстан окунул пропитанную кровью тряпку в таз с водой на столике рядом с кроватью, отжимая розоватую жидкость с ткани. Когда он приложил его к новой ране, мышцы барона вздрогнули от ожога.

-За какое преступление?

Барон не смог сдержать сарказма в своем голосе. Мальчики, которых забирали в подземелье, редко совершали преступления, достойные того наказания, которое, по слухам, им там полагалось. Наказание, за которое он теперь мог засвидетельствовать.

-Он утверждал, что видел крошечное змееподобное существо, спрятавшееся внутри яблока.

-Его убили за наблюдение за червем?

-Это был не червяк. Я сам это видел. И я не осмелюсь описать его природу, кроме как сказать, что это был не червь.

-Не имело значения, что я сказал епископу. То ли я признался, то ли промолчал. Он уже довольно давно жаждал наказать меня.

Последовала долгая пауза, прежде чем Драйстан наконец прочистил горло.

-Епископ ... это... хороший человек. Не говори о нем плохо. Он хочет только очистить твою душу.

-Меня беспокоит твоя привязанность к этому мужчине.

-У меня нет привязанностей. Это восхищение и ничего больше.

Восхищение. Само это слово стало богохульным в сочетании с епископом Венейблом.

-Давай поговорим о твоем восхищении, когда он обрушит наказание на твою плоть.

Прополоскав тряпку, Драйстан покачал головой, его взгляд был направлен на жидкость в тазу, которая казалась больше кровью, чем водой.

-Простите меня за откровенность, милорд, но вы избежали бы такого наказания, если бы перестали напрашиваться на это. Мысль о том, что ты отважился отправиться в лес так поздно ночью...

-Не пытайся читать мне нотации, как будто ты понятия не имеешь, почему я отважился на это.

-Они были вместе.

Если и был кто-то, кто ненавидел своего отца так же сильно, как барон, то это был Драйстан. И только за то, как лорд Прецепсия всегда обращался со своей матерью, своей собственной сестрой, как с обычной шлюхой.

-Я устал. Оставь меня.

-Как пожелаете, милорд. -В его тоне чувствовалось разочарование, когда он взял таз с прикроватного столика. -Я вернусь утром, чтобы осмотреть ваши раны.

С тазом в руке он направился к двери, и щелчок возвестил о его выходе.

Барон в детстве подвергался небольшим наказаниям, но Драйстан, как приставленный к нему мальчик для битья, принял на себя большую часть его шлепков. Он никогда по-настоящему не страдал от таких невыносимых ударов плетью, которые ощущались так, словно у него со спины начисто содрали кожу. Боль усилилась с тех пор, как он покинул собор, и только свежий ночной воздух приглушил агонию по дороге в экипаже обратно в поместье. Однако прямо тогда она запульсировала новыми мучениями, спазмами, которые царапали его кожу новой болью, и он вцепился пальцами в мягкую подушку и попытался дышать через вату.

Его прерывистое дыхание вызвало дрожь по его телу и прилив крови к члену. Заинтригованный ощущением, он расстегнул бриджи ровно настолько, чтобы высвободиться, и снова зарылся лицом в подушки. Когда он вжался бедрами в матрас, боль в спине усилилась, и в сочетании с нехваткой дыхания у него закружилась голова от эйфории.

Он застонал в хлопок и представил мягкую женственную фигуру под собой. Одна с полной грудью и округлостями, и хотя девушке на лугу не могло быть больше четырнадцати, на два года младше его, это было ее лицо, которое он видел в темноте своего разума. Ее стоны тем певучим голосом, который обвивал его чувства. Он быстрее вдавил свой пах в матрас, осмеливаясь не брать свой член в руки, но когда еще одна вспышка боли пронеслась по его коже, он ничего не мог с этим поделать. Просунув руку под себя, он приподнял бедра ровно настолько, чтобы погладить свой ствол, все еще уткнувшись лицом.

Что, во имя Ада, на него нашло?

Он, конечно, сам работал таким образом раньше. Много раз за ночь облегчал боль его члена, но никогда под мелодию боли и фантазий. Каким-то образом эти два пути пересеклись в его сознании, создав восхитительное ощущение, от которого его желудок напрягся, а ягодицы отяжелели и жаждали освобождения. Когда давление усилилось, а воздуха стало меньше, он застонал сильнее, размахивая кулаком с яростной решимостью. Мысли вернулись от девушки к ранам у него на спине и к тому, что он представлял себе гротескным проявлением насилия. Прежняя ярость снова скрутила его изнутри, и прежде чем он смог осознать, что с ним происходит, волна головокружительного экстаза захлестнула его, ударив в затылок вспышкой яркого света. Он издал приглушенный стон завершения в мягкий хлопок, когда струи горячего освобождения вырвались наружу, увлажняя его живот и грудь, как раз перед тем, как он опустил бедра на матрас и выдохнул последнее.

Он никогда в жизни не испытывал ничего более сильного и приятного, но в наступившем за этим спокойствии по задней части шеи пробежал холодок. Осознание того, что не только удовольствие привело его к такой вершине, но и боль. Агония и насилие, причиненные ему.

От этой мысли его желудок скрутило от отвращения, и, вытащив руку из штанов, он содрогнулся, испытывая отвращение и стыд.

Что он сделал? Почему?

Несомненно, с ним было что-то не так. Какому злонамеренному человеку могли прийти в голову такие мерзкие фантазии?

На ум пришли мысли об отце там, в хижине, и страдальческое выражение лица его тети, когда его отец жестоко овладел ею. Яростно. Он не мог себе представить, что причиняет такие мучения. Первый раз барон был с женщиной, когда ему исполнилось четырнадцать. Она была посудомойкой, на четыре года старше его, которая затащила его в чулан после нескольких любопытных взглядов. Они проводили частные свидания каждую ночь, она научила его кое-чему о женском теле и о том, как доставлять удовольствие, а также получать его. Ему всегда нравилась довольная улыбка на ее лице после этого. Это дало ему чувство гордости от осознания того, что он научился так быстро, и она хвалила его навыки, называя его молодым адептусом. Его мать в конце концов узнала и тут же вышвырнула ее из поместья, но семя эйфории было посеяно в голове барона. Дважды он подыскивал девушек чуть постарше из деревни, которые были счастливы услужить ему из-за его титула и внешности, но больше всего хотели замужества и обещаний, которые он не мог сдержать в таком юном возрасте. Поэтому большинство ночей он проводил, поглаживая себя до оргазма, что доставляло ему наибольшее удовлетворение во время купания, когда вода смачивала его кожу. Однако во время этих сеансов у него ни разу не возникло ни единой мысли о боли или насилии. Что-то изменилось внутри него. Ужасающее открытие.

Так ли это было бы с женщиной с тех пор? Извлекать удовольствие из ее страданий?

Словно в наказание, обжигающий горячий толчок, похожий на струйку кипятка, пробежал по его позвоночнику и оставил его одеревеневшим и дрожащим. Худшая из его ран тянулась от одной лопатки до другой. Он зажмурился и так сильно сжал подушку, что у него обожгло костяшки пальцев. Но когда жар в его руке усилился, он отпустил подушку и обнаружил, что по его пальцам пляшут тонкие зазубренные молнии.

Тут его осенила мысль. Мышь в лесу с раздавленным хвостом.

Он исцелил это своими собственными руками.

Узкая борозда на его руке была свидетельством случайного удара плетью от одной из кожаных косичек, и он провел по ней пальцем, представляя свою плоть такой, какой она была до наказания. Он сосредоточился на образе в своем сознании и почувствовал тепло под своей ладонью. Странный, влажный звук заставил его открыть глаза, и когда он поднял руку, то с болезненным восхищением наблюдал, как края раны тянутся навстречу друг другу, запечатывая рану от одного конца до другого, пока ничего не осталось. Ни единого признака того, что кнут когда-либо прикасался к нему там. Ни пореза, ни синяка, ни шрама.

Сбитый с толку, он снова уставился на свою руку, затем положил ее на плечо, неуверенный, требуется ли для заживления прямой контакт с самой раной. Несмотря на это, он представил свою спину, всю ее целиком, исцеленной и безупречной, какой она была до той ночи. Тот же влажный звук, который он слышал несколько мгновений назад, достиг его ушей. Напряжение растянулось по его спине, но он не почувствовал боли. Напротив, прохладное, успокаивающее ощущение окутало его измученную плоть, и он снова откинулся на подушку, наслаждаясь этим. Прошло совсем немного времени, прежде чем это чувство исчезло, и он мгновение поколебался, затем поднялся с кровати, заправляя свое мужское достоинство обратно в бриджи.

Боли не было.

Никакого мучительного ожога.

Он побежал через комнату к украшенному золотом зеркалу, которое его мать купила в Венеции. Там он повернулся достаточно, чтобы увидеть, что почти половина его спины была свободна от каких-либо кровоточащих ран, прежде чем он проверил другую половину, отметив то же самое.

Исцелился, точно так же, как он исцелил хвост мыши в лесу.

Барон поднял руки, уставившись на них, в его голове роилось так много вопросов. Наиболее заметным из которых является то, что еще они могли сделать?