[Мы думаем,] как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее.

У каждого из нас бывали моменты, когда мир внезапно рушился. Мы, словно очнувшись после беспокойного (или даже спокойного) сна, внезапно обнаруживали, что земля ушла из-под ног. Казалось, что вчерашний день был очень давно, будущее неведомо, а настоящее… совершенно непривычно. Такие моменты изменения сознания могут ужасать, а могут дарить блаженство. Они могут обрушиваться внезапно, а могут приближаться постепенно, наползать, как кошмар, или окутывать, как волшебный сон, но так или иначе неизбежно остаются в памяти на всю жизнь. В «Войне и мире» таких моментов множество.

Вот Николай Ростов, старший брат Наташи. Этот изнеженный молодой человек из счастливой семьи наслаждается теплой и уютной атмосферой домашней жизни, но в то же время мечтает перерубить швартовы, пуститься в открытое море и испытать свои силы за пределами дома, в суровом внешнем мире. К счастью для него, назревает война с Наполеоном; если бы вы жили в те дни и были молодым человеком, жаждавшим приключений, вы не могли бы сделать ничего лучше, чем встать на защиту отечества от врага рода человеческого. «Я убежден, что русские должны умирать или побеждать»[39], – выпаливает этот 20-летний будущий гусар за праздничным обедом, устроенном в часть именин Наташи.

Но русские, как быстро обнаруживает этот горячий молодой патриот, оказавшись в армии, совсем не так единодушны, как он воображал. К какой категории, например, должен отнести Николай товарища по оружию, однополчанина Телянина, ворующего деньги прямо у него под носом, в казарме? Или как осмыслить тот факт, что, разоблачив вора при других офицерах, Николай получает не похвалу, а, напротив, строгое внушение от полкового командира, обвинившего разоблачителя в нанесении ущерба репутации полка?

А на следующий день, в битве при Шенграбене, едва Николай поднимает саблю, готовясь изрубить приближающихся французов, как его лошадь падает, и он оказывается на земле. Он ощущает себя лежащим на жнивье и ничего не понимает:

Где были наши, где были французы – он не знал. Никого не было кругом.

Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» – он спрашивал себя и не мог ответить[40].

Хороший вопрос. Где та, казалось бы, четко прочерченная линия, что отделяет «нас» от «них»? Ее нет, как нет и прежнего идеализированного представления Николая о воинской доблести. Одно дело – смело говорить высокие слова в уютной домашней обстановке и совсем другое – сражаться на поле битвы и оказаться перед реальной перспективой гибели.

Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» – Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А может, – и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения[41].

Чего он ожидал? Что французы похлопают его по плечу, нальют водки, отнесут в ванну и искупают в теплой воде, как это делала его няня? Этот горячий гусар знает, что он на войне, посреди настоящего поля битвы, и все же в глубине души не может себе представить, что кто-то захочет причинить вред ему – любимому сыну, отпрыску знатного рода. Как только первый из атакующих французов оказывается достаточно близко, чтобы Николай мог разглядеть его крючковатый нос и выражение лица, наш герой в ужасе хватается за пистолет, но, вместо того чтобы стрелять, бросает пистолет в француза и со всех ног бежит в кусты.

Последний раз в этой части книги мы видим Николая сидящим у костра, корчащимся от боли и совершенно сбитого с толку произошедшим. Осмысливая страдания других раненых, стонущих, ссорящихся солдат, чьи лица мелькают перед ним, как движущиеся тени, Николай думает: «Кто они? Зачем они? Что им нужно? И когда все это кончится?»[42] «Они» – это, конечно, его товарищи, каждый из которых страдает не больше и не меньше Николая и, подобно ему, хочет, чтобы страдания прекратились. Все еще не в силах понять, что связывает его с этими незнакомыми людьми, Николай чувствует только свою боль. «Никому не нужен я! – думает Ростов. – Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, веселый, любимый»[43].

Но теперь он не в Москве. Люди в этой новой реальности ни во всем хороши, ни во всем плохи; вещи не всегда таковы, какими кажутся, и жизнь не всегда идет так, как ожидают люди. По иронии судьбы за предполагаемую храбрость в сражении, в котором Николай только что упал с лошади, его представляют к Георгиевскому кресту, и это так же непонятно, как неясные тени, движущиеся вокруг костра. Растерянность от первого опыта военного времени – важный первый шаг на пути Николая к постижению жизни; но всего лишь шаг, потому что, как это часто бывает, на пути к более определенному, более устойчивому пониманию наш герой получит еще не один удар судьбы.

Через несколько месяцев Николай приезжает домой в отпуск. Родные и близкие радуются возвращению любимого Николушки. Девушки, естественно, толпятся вокруг нового завидного московского жениха, красивого гусарского поручика с новеньким Георгиевским крестом на груди, к тому же прекрасного танцора. Наступило хорошее время: Николай дома, он поет, играет в карты и демонстрирует свое умение танцевать. «“Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете – остальное все вздор. И этим одним мы здесь только и заняты”, – говорила эта атмосфера»[44].

Атмосфера дома напоена счастьем, но и офицер Долохов – красавец, игрок и повеса, с которым недавно подружился Николай, – тут как тут. Долохов является к Ростовым, надеясь завоевать расположение кузины Николая Сони, чем ставит Николая в трудное положение: Соня, на которой молодой Ростов когда-то обещал жениться, до сих пор влюблена в него, а поскольку она отказала новому потенциальному жениху, нужно и освободиться от своих обещаний, и вернуть расположение Долохова, мечтающего отомстить удачливому сопернику.

Николай заходит попрощаться с Долоховым в роскошную московскую гостиницу. Там их и еще пару десятков человек провожают в отдельный номер и усаживают за стол, освещаемый свечами. Первое, что замечает Николай, – «светлый холодный взгляд Долохова… как будто он давно ждал его». Состояние духа, стоящее за этим взглядом, хорошо знакомо Николаю: «Как бы соскучившись ежедневной жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким-нибудь странным, большей частью жестоким, поступком выходить из нее»[45]. Начинается игра.

«“Что ж не играешь?” – сказал Долохов»[46]. И Николай, желающий вернуть расположение бравого друга, не сразу понимает, что играет в кошки-мышки и мышкой, естественно, будет он – мышкой с игровой зависимостью, как известно и ему, и Долохову. Николай ставит пять рублей и проигрывает. Повторяет ставку и снова проигрывает, и так десять раз подряд.

«Другим даю, а тебе бью, – говорит Долохов. – Иль ты меня боишься?»[47]

Подстрекательство продолжается много часов, шампанское льется рекой, и в конце концов Николай ставит 800 рублей. С замиранием сердца ожидая карты, которая решит его судьбу, он вспоминает состоявшийся всего неделю назад разговор с отцом. Тот дал ему 2000 рублей и сказал, что это последние деньги, которые он может позволить себе одолжить сыну до весны. Николай не в состоянии оторвать взгляд от ширококостных, красноватых рук Долохова даже тогда, когда ему вспоминаются «шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом». Он не может «допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде направо, чем налево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья»[48]. Но это может случиться – и случается.

Николай в смятении пытается осмыслить произошедшее:

Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мамá к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена?[49]

Когда началось несчастье Николая? Когда он сел за игорный стол? Когда решил поехать в гостиницу? Или когда начал всюду следовать за нечистым на руку Долоховым? Или еще раньше, когда вернулся домой с фронта? Толстой отказывается отвечать на вопросы, на которые нет ответа. А что, если иногда что-то случается просто потому, что случается? Вот вы славный юный аристократ из прекрасной семьи, с Георгиевским крестом на груди, а вот вы идете, и напиваетесь, и проигрываете часть тающего состояния отца бастарду с каменным сердцем, которого считали другом. Где логика?

Сперва Николай думает, что сумеет выпутаться из этой ситуации, и самоуверенным тоном обещает вернуть долг в тот же день. Но обещать – одно, а вернуться домой, к сестрам, брату и родителям и просить денег, на которые, как знает Николай, он не имеет права после того, как дал честное слово больше не брать, – совсем другое. Разумеется, как только Ростов переступает порог дома, ему становится ясен масштаб катастрофы. Его окутывает атмосфера радости, наполненная пением, смехом и безобидной карточной игрой, но он ничего этого не замечает. Он не может понять, почему все по-прежнему счастливы, когда его жизнь кончена. «У них все то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?»[50] – думает Николай.

В эту минуту он ничего не может сделать, намекает Толстой, кроме как освободиться от всего, что, как ему казалось, он знал о себе, своей семье и своем мире. Николай снова вступает в незнакомый мир. Гигантский сверкающий бальный зал, в котором текла его жизнь, в одно мгновение потемнел, злодеи Долоховы разгромили его, а сам Николай оказался далеко не таким ловким, как его гибкое тело танцора, и не таким храбрым, как о том могла говорить его награда. В этот момент Николай прав лишь в одном: домашние ничего не знают. Но не знает и он – и, сказать правду, не знаем все мы. И это честное признание, полагает Толстой, – прекрасная отправная точка, с которой можно начать восстанавливать свой разрушенный мир.

«Пулю в лоб – одно, что остается», – думает Николай. Однако затем неохотно начинает слушать пение сестры Наташи, которое слушал много раз. Вот только на этот раз он его действительно… слышит:

«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и все в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto…[51] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Все это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – все это вздор… а вот оно настоящее… <…> О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…[52]

Толстой, конечно, не защищает воровство и убийство. Нет, он просто показывает, как в момент эмоционального кризиса Николай попадает в реальность большую, чем он сам. Этот отважный молодой человек, который всего лишь днем раньше был на вершине мира, теперь ощутил всю тяжесть мира, когда тот обрушился на него. Молодой Ростов вдруг почувствовал, что в жизни есть нечто более значимое, чем его собственные взлеты и падения, чем его ограниченные представления о себе и привычные границы понятного. Иррациональная радость Наташи заражает его, причем столь же необъяснимо, как необъяснима произошедшая всего несколько часов назад перемена в его жизни (разумеется, к худшему, как ему казалось), и вот состояние Николая снова меняется, только на этот раз он переживает миг блаженства.

Если бы он не потерял 43 000 рублей, если бы его мир не перевернулся с ног на голову, смог ли бы он почувствовать, как прекрасен голос его сестры? Конечно, нет. В смутные времена, говорит нам Толстой, наши чувства обостряются, восприятие самих себя и возможностей жизни расширяется. Значит, теряя что-то ценное, мы получаем взамен нечто бесценное: новое, совсем иное, широкое видение.

Толстой знал, о чем писал, потому что сцены боевого крещения Николая, не говоря уже о последующих катастрофических проигрышах в карты, были вдохновлены собственным опытом автора. В 23 года он путешествовал с братом Николаем и поступил на армейскую службу на Кавказе, чтобы отказаться от распутного образа жизни и стяжать славу на поле боя. Но война оказалась далеко не таким захватывающим делом, как воображал Толстой; большие надежды на самосовершенствование рухнули в обществе соблазнительных цыганок и карточных игроков. Откройте дневники, которые Толстой вел, когда ему было чуть больше 20 лет, и перед вами предстанет порочный и привлекательный молодой человек – судя по всему, в состоянии перманентного кризиса.

Вот полное тоски стихотворение, написанное Толстым в Симферополе:

Нельзя сказать, что в периоды тоски и душевных исканий молодой Толстой не переживал моменты переоценки ценностей; но за ними обычно следовали безумства азартных игр, которые однажды стоили ему дома в усадьбе, где он родился. Толстому было тогда 26 лет, и дела у него в целом шли неплохо. За проявленную в бою храбрость он был дважды представлен к Георгиевскому кресту, но не получил награды: известный своим легкомыслием, долго не мог оформить соответствующие документы. Кроме того, он носился с идеей издания военного журнала – соответствующую петицию отправил по инстанциям самому царю.

Помимо этого, Толстой был окружен знакомыми, которые любили собираться у него и коротать долгие вечера за карточной игрой, водкой и философскими и литературными дискуссиями. Молодой граф был даже чем-то вроде записного шутника, «настоящей душой батареи»{50}, как писал один из его товарищей, и славился своим умением придумывать для офицеров почти детские игры и руководить ими – например, кто дольше простоит на одной ноге на колышке для палатки. Днем Толстой наслаждался походами в горы, где пил с друзьями, созерцая расположившихся в отдалении турецких и британских солдат, – эти «живые картины» вдохновят его на написание некоторых грандиозных батальных сцен в поздних произведениях. Вечером, когда Толстой не пил, не играл в карты и не волочился за местными красотками, он гулял по живописной татарской деревушке Эски-Орды, любуясь тем, как южное солнце садится за заснеженные вершины гор.

Офицер и распутник. Толстой в 1856 г.

После нескольких месяцев такой жизни, в январе 1855 года, Толстой был переведен в новое расположение батареи в районе реки Бельбек – в «адскую дыру», как называл он это место в дневнике (ветхие хибарки, мало интересных товарищей и книг и, что самое ужасное, никаких женщин). Командир батареи – «самое сальное создание, которое можно себе представить. Одаховский, старший офицер, – гнусный и подлый полячишка», известный шулер, присвоивший средства, выделенные на батарею. «И я связан и даже завишу от этих людей!»{51} – сокрушался Толстой.

Нигде эта зависимость не была так очевидна, как за игрой в покер. Вечером 28 января 1855 года, когда Толстой уже отдыхал в своей крохотной хижине, раздался стук в дверь. Пришел Одаховский. «Через час мы собираемся начать игру», – сказал он молодому офицеру. Снова будут всю ночь играть в штосс. Толстой колебался. Он весь день ничего не делал; собирался прогуляться, ответить на кое-какие письма, на которые не отвечал слишком долго. «Приду на час», – сказал он, хотя его большой опыт говорил о том, что часом игра не ограничится.

Когда Толстой присоединился к офицерам, уже сидевшим за столом, первая рука уже была сдана. Сначала он играл осторожно, решив продолжать ровно столько, сколько потребуется, чтобы отыграть свои проигрыши, прежде чем выйти из-за стола, но несколько часов спустя только глубже увяз в долгах и уже не мог остановиться. Ядовитое облако густого вонючего табачного дыма, смешивавшегося с запахами охлажденного чихиря[53] и горячих пирожков, окутало его, вызывая одновременно и желание, и разочарование, – как несколько месяцев назад, когда угольно-черные волосы хозяйской дочери, ее огненные глаза и гибкая фигура, плохо скрываемая тонким восточным платьем, заставили его потомиться и пострадать. Добровольная пытка продолжалась уже несколько часов, шампанское лилось рекой, долги росли. Когда рассвело, фишки были подсчитаны и расчеты произведены. Толстой проиграл ни много ни мало 6000 рублей – примерно столько, сколько тогда стоил загородный дом средних размеров на приличном участке земли.

Но что поразило Толстого даже больше, чем серьезные финансовые потери, так это тот факт, что он нарушил слово, которое неоднократно давал близким, однополчанам и самому себе, – покончить с позорными азартными играми. Цена этого нарушенного обещания была равна по значимости потере настоящего дома, в котором он родился. Этот дом был для него одним из главных символов стабильности в постоянно меняющемся мире, не говоря уже о том, что это была главная постройка поместья, завещанного ему его покойными родителями – отпрысками старой аграрной России, представителями одной из самых влиятельных аристократических династий страны. Теперь трехэтажный особняк, в котором 42 комнаты, доска за доской, кирпичик за кирпичиком разберут, погрузят на конные повозки и увезут в чужое имение, за 17 верст от усадьбы Толстого. Там дом будет пустовать до 1913 года, пока местные крестьяне не снесут его на щебень, кирпич и дрова. Примерно тогда, в период утраты 1855 года, Толстого подхватила очередная восходящая спираль депрессии.

На месте проигранного Толстым дома в Ясной Поляне сегодня лежит камень с надписью: «Здесь стоял дом, в котором родился Л. Н. Толстой»

Вскоре, мартовским вечером, Толстой отправился прогуляться по гравийной дорожке в окрестностях казармы. Неделями он ходил в походы, делал гимнастику, честно стараясь сохранять твердость духа и сопротивляться соблазнам. Но все это казалось механическим, поверхностным – до того мартовского вечера, когда он ощутил под ногами каменистую тропу, вдохнул аромат первых весенних побегов, взглянул на небо и впервые за несколько недель увидел бездонный чернильный свод, пронизанный мириадами мерцающих, словно оживших, звезд. В одно мгновение продолжавшимся не одну неделю смятению и самобичеванию, казалось, пришел конец. Однако вместо того, чтобы падать на колени и простирать руки к небесам, Толстой сделал другое – он приблизил небо к земле; под впечатлением от этой грандиозной картины и состоявшегося ранее в тот же день разговора с товарищем-офицером решил воплотить в жизнь грандиозную идею:

Вчера разговор о божест[венном] и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. – Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле{52}.

Вот он стоит на невзрачной каменистой тропе в глубокой провинции, в Богом забытой крымской деревне и вместо того, чтобы перерезать себе горло (чего, по его мнению, заслуживает), размышляет об основании новой религии. Конечно, такое дело требует времени, так что Толстой продолжает играть, путаться со случайными азиатскими красотками и с похмелья спать до полудня. Его по-прежнему мучают приступы ненависти к себе: «Удивительно, как я гадок и как вовсе несчастлив и сам себе противен»{53}, – напишет он в июне, всего через несколько месяцев после озарения. Но во всяком случае на краткое мгновение, после одной из самых страшных финансовых и личных потерь, он был потрясен видением, которое позднее станет источником вдохновения при написании философских трактатов и художественных произведений, и не в последнюю очередь – при создании его самого жизнеутверждающего шедевра.

Ведь если и можно сказать, что в «Войне и мире» Толстой исповедует какую-либо религию, то разве что религию самой жизни со всеми ее радостями, победами и разочарованиями. «Блаженство на земле», о которым он писал в дневнике, предполагает веру не столько в мир, где нет боли, сколько в жизнь во всей ее полноте, в такую, какова она есть. И кто лучше других воплощает догматы этой веры, как не Ростовы – недаром их фамилия происходит от глагола «расти». Николай может потерять состояние, но не рассудок и не веру в изначальную благость жизни. Конечно, у него бывают периоды сомнений, когда хочется приставить к виску пистолет. Но в тот миг, когда он был почти раздавлен случившейся с ним катастрофой, ему посчастливилось услышать пение Наташи, напомнившее, что возвышенная радость по-прежнему возможна, а жизнь не потеряла смысл, даже если твой мир рухнул.

Несколько лет назад история Николая приобрела для меня личную значимость. Однажды, когда СМИ трубили о так называемом финансовом кризисе, мне позвонил отец и сообщил, что большая часть семейного состояния испарилась в одной из мошеннических схем Понци[54], о которых сообщалось в новостных выпусках. Мое положение в тот день бесповоротно изменилось. Неделями я спрашивал себя: почему так случилось? Кого я должен винить? Отца? Негодяя Понци? Я бился над ответом, пока наконец не понял, что ставлю вопрос неправильно. Эта жестокая шутка судьбы, это несчастье – как вообще это можно было назвать? – не были ни загадкой, которую следовало отгадать, ни научной проблемой, которую нужно было решить. Это была реальная жизнь, и произошедшее, как ни старайся, не имело рационального объяснения.

«Пусть проблемы, связанные с финансовой катастрофой, ставшей следствием недальновидности, доверчивости и алчности, решают банки и бизнесмены, – вдруг подумал я. – Пускай с виновными и пострадавшими разбираются суды. Меня эти вопросы не касаются». Произошло нечто важное – я не до конца понял, что именно, но никогда этого не забуду, – заставившее меня пересмотреть привычные представления. Я учился в лучших школах, каникулы проводил в Аспене, докторскую диссертацию, которую защитил в Стэнфорде, писал в своей личной Ясной Поляне – родительском доме. Дом в Мичигане, у озера, – лесные тропинки, теннисный корт, который кто-то поддерживал в превосходном состоянии, постели, которые кто-то застилал… Я относился ко всему этому как к должному, однако в глубине души понимал, что неплохо иметь этакую, знаете ли, подушку безопасности, как этот дом, – на случай, если мне когда-нибудь понадобится что-то в этом роде. Лишь после того, как эта подушка безопасности изрядно уменьшилась, я понял, до какой степени полагался на нее и какое ощущение безопасности она давала.

Тут мне пришлось осознать, что отец может ошибаться, что мое будущее непредсказуемо, а почти врожденное чувство безопасности – драгоценный подарок судьбы, который можно потерять в одно мгновение. Через несколько часов после этого открытия я впал в депрессию, которая, к моему стыду, продолжалась несколько недель – до того момента, пока в один из мрачных дней не случилось нечто удивительное.

В тот день я был в Шарлотсвилле, штат Виргиния, в арендованном доме. Я задернул шторы и упивался жалостью к себе. Однако решил разобрать свою коллекцию старых компакт-дисков. Перебирая их, я нашел несколько дисков с концертами для кларнета Карла Марии фон Вебера. В последний раз я слушал их лет 20 назад – примерно тогда, когда сам перестал играть на кларнете. Устроившись с ноутбуком на диване, я читал почту, время от времени переключаясь с Outlook Express на Palm Pilot, чтобы послушать музыку. До сих пор не знаю почему, но, когда кларнет пел, перекрывая оркестр, когда я вслушивался то в печальные и нежные, то в мощные, полные гнева и ярости каденции, что-то вспыхнуло во мне. Нахлынули детские воспоминания. Я вспомнил, как играл на кларнете. Но это были не просто воспоминания, а нечто большее… Я встал, закрыл глаза и отдался очистительной музыке. Мое тело двигалось в такт прекрасной таинственной мелодии где-то далеко за пределами сознания.

Но вот я уже в своей комнате, в ничем не примечательном доме в Шарлотсвилле. Вокруг беспорядок, повсюду разбросаны подушки, на ковровом покрытии пятна от кошачьего дерьма – моя бедная кошка страдает недержанием. Мгновение я был совершенно счастлив. Что значили схемы Понци, фондовые рынки и мошенники в это мгновение! Все казалось неважным по сравнению с окном в вечность, которое распахнулось передо мной. Сколько раз я читал «Войну и мир» и наслаждался сценой, в которой Николай слушает пение Наташи, но лишь теперь, переживая свой личный кризис, осознал, чтó стоит за этой сценой. Толстой пишет о том, что мы чувствуем в миг, когда наш мир рушится, когда под ногами разверзается бездна и единственное, чего мы хотим, – уснуть; но вдруг слышим или видим нечто настолько прекрасное, настолько поразительно реальное, что внезапно просыпаемся с обновленным сознанием, надеясь, что этот день никогда не кончится.

Конечно, это был лишь миг. Позже мне пришлось принимать трудные решения, касающиеся дальнейшей жизни. Мой некогда всемогущий отец был разжалован в простые смертные, и теперь я сам нес ответственность за свою жизнь. Значит, нужно было полностью пересмотреть приоритеты. Теперь я мог честно признаться себе во многом – и не в последнюю очередь в том, что я устал накачивать своими понятными лишь немногим научными изысканиями малоизвестные журналы.

Я не просто столкнулся с необходимостью сделать так, чтобы сотни часов работы за компьютером приносили деньги; я понял, что идеи, которые продвигал в узком кругу собратьев-ученых, жизненно важны в нынешние времена, и мне захотелось поделиться этими идеями с возможно большим количеством людей. С тех пор прошло несколько лет, и теперь я вижу, что телефонный звонок отца стал переломным моментом, поворотом на моем жизненном пути, началом одного из самых творческих периодов моей жизни. На самом деле мне, наверное, следовало бы поблагодарить мошенника Понци, ограбившего мою семью и лишившего нас состояния, – хотя бы потому, что в результате обстоятельства сложились так, что я написал эту книгу.

«Ты кое-чему научилась, – замечает персонаж пьесы Джорджа Бернарда Шоу «Майор Барбара». – Вначале это всегда ощущается как потеря»[55]. И хотя Толстой в письме Шоу весьма снисходительно упрекнул ироничного британского драматурга в недостаточной серьезности{54}, он бы всем сердцем согласился с его знаменитым откровением. Мы взрослеем, стареем и, если повезет, становимся мудрее, но за мудрость всегда приходится платить. Путь, пройденный Николаем Ростовым, – наглядное тому свидетельство; как и путь, пройденный Толстым, и как, надеюсь, мой путь.