И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.
9 июня 1881 года 52-летний Толстой, недовольный своей жизнью, переодевается в крестьянское платье и лапти и отправляется в Оптину пустынь, за 70 верст от Ясной Поляны. С деревянным посохом он идет пешком, за ним следует прислуга с багажом, тоже переодетая: школьный учитель и камердинер, густые рыжие бакенбарды и большое круглое лицо которого соответствуют его фамилии – Арбузов. Четыре дня они идут по проселочным дорогам. Ночуют в крестьянских избах. Их принимают за просящих милостыню юродивых. Но даже ночи, проведенной на полу в ветхой избе, и остановки в Крапивне недостаточно, чтобы облегчить боль от кровавых мозолей на непривычных к лаптям ногах Толстого. Как бы ему ни хотелось прочувствовать подлинную Россию-матушку во всей ее широте и мощи, аристократические привычки оказываются сильнее: он сдается и покупает пару толстых носков.
На четвертый день пути оборванная, покрытая пылью троица наконец прибыла в монастырь. Они поспели к ужину, но в столовую для паломников их не пустили, отправив в трапезную для простонародья. Подавали борщ, кашу и квас, а также всякие объедки. То ли потому, что пустой желудок Толстого не привык к грубой пище, то ли из-за зловония кишащего насекомыми общежития третьего класса, куда их отправили спать, у писателя в тот вечер началась сильная рвота. Участливый Арбузов, сунув рубль какому-то монаху, уговорил того разместить путешественников в более лучших условиях. Их пустили в крохотную комнатенку, где уже спал сапожник, чей храп несколько часов не давал измученной троице уснуть. Толстой велел камердинеру разбудить сапожника и попросить его не храпеть. Камердинер, разумеется, повиновался.
«Значит, из-за этого вашего старика я должен не спать всю ночь?» – возмутился сапожник. К счастью для Толстого со товарищи, вскоре он повернулся лицом к стене и тихо продремал до утра. Толстой наконец-то уснул.
На следующее утро, однако, возникла новая, более серьезная проблема. С интересом понаблюдав несколько часов за работавшими в поле монахами, Толстой вернулся в монастырь и узнал, что там уже распространился слух, будто простой на вид бородатый старик не крестьянин, а сам граф Толстой. Монастырские монахи начали бухаться на колени перед именитым писателем. Толстой понял, что его раскрыли. «Безнадежно», – проворчал он и приказал камердинеру достать из багажа ботинки и хорошую рубашку. Переодевшись, отправился к старцу Амвросию – духовнику и наставнику, известному всей России, в поисках мудрости и советов относительно писательского ремесла. Мы не знаем, о чем говорили эти двое, но можем предположить, что ответ старца был менее чем удовлетворительным, поскольку на следующий день Толстой со спутниками отбыли домой на поезде – в вагоне первого класса.
Но давайте проясним ситуацию: женатый мужчина в расцвете интеллектуальных и физических сил, создатель «Войны и мира» и «Анны Карениной», писатель более известный, чем Достоевский и Тургенев, успешный во всех отношениях человек с годовым доходом 30 000 рублей ($85 000, или, на сегодняшний день, около $2 млн), отправляется в трудный четырехдневный путь по российским проселкам, чтобы встретиться со знаменитым монахом и спросить у него, как жить дальше.
Успех, по-видимому, не такой, каким мы его себе представляли. И подумайте об этом: Толстой действительно добивался этого с самого раннего возраста. Его дневники и письма полны болезненно честных признаний о его страстном стремлении к успеху, а также о страхе, что он действительно может его достичь, но каким-то совершенно неправильным способом: «…есть вещи, которые я люблю больше добра – славу. Я так честолюбив и так мало чувство это было удовлетворено, что часто, боюсь, я могу выбрать между славой и добродетелью первую, ежели бы мне пришлось выбирать из них»{55}.
Эти опасения не были беспочвенными. В «Исповеди», написанной примерно три десятилетия спустя, Толстой вспоминает свой путь к славе и успеху: «Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал»{56}, – писал он о годах своей молодости. Даже сочинять, по его словам, начал «из тщеславия, корыстолюбия и гордости»{57}. Успех на литературном и финансовом поприще, которого Толстой начал достигать, не удовлетворял его. Он спрашивал себя: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..»{58} – и отвечал: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!..»{59} Его жизнь, заключает этот всемирно известный писатель, была «зло и бессмыслица».
Учитывая все, чего Толстой к тому времени достиг, его публичное самоуничижение могло бы показаться, мягко говоря, смешным, но дело в том, что он не шутил; ему было не до смеха, он был буквально смертельно серьезен – едва не покончил с собой. Что же случилось такого, что привело его к подобным мыслям?
Задолго до того, как Рик Уоррен[57] сделал из этого прибыльный бизнес, Толстой говорил о «целеустремленной» жизни и несчастьях, которые могут произойти, если человек живет исключительно ради удовольствий или удовлетворения своего тщеславия. Правда, большинству из нас вряд ли придется оправдывать ценность своей жизни, имея в виду, скажем, доход в несколько миллионов долларов, владение земельными угодьями площадью 16 200 акров (более 6000 га) и создание двух величайших из всех когда-либо написанных романов. Однако мы, безусловно, можем столкнуться с проблемой правильного понимания того, что представляет собой личный успех, а также с нравственными дилеммами, сопровождающими путь к успеху и возникающими после его достижения.
Успех, говорит нам Толстой в «Войне и мире», – это образ, идея, плод воображения – мираж. Это несуществующее место назначения, которого невозможно достичь, – как озеро пресной воды, манящее путника в пустыне. Стоит приблизиться к озеру, как оно – раз! – и исчезает. Возможно, его и вовсе никогда не было.
Возьмем Пахома – зажиточного мужика, вечно недовольного своей судьбой и жизнью. Каждые несколько лет этот герой народного рассказа Толстого «Много ли человеку земли нужно» (1886) бросает хозяйство, вместе с семьей снимается с места и отправляется куда угодно, где есть возможность иметь больше земли. В конце концов он попадает в далекую землю башкир, где огромные участки целины продаются по удивительно низкой цене – всего за 1000 рублей. Он может купить столько земли, сколько обойдет за день, при условии, что к закату вернется туда, откуда начал. И вот Пахом бежит со скребкой (лопаткой) в руках, отмечая свой участок малозаметными ямками, чтобы его не обманули. Бежит несколько часов, до тех пор, пока, уже почти без сил, не замечает, что солнце садится. Тогда бежит еще быстрее, так быстро, как только может, на своих стертых ногах. Башкиры подбадривают Пахома криками, и он добирается до финиша к закату, но падает замертво: «…ровно насколько он от ног до головы захватил – три аршина»{60}, – говорит Толстой в финале.
Послание, наверное, жесткое, но достаточно универсальное и, безусловно, вполне современное. Оно продолжает находить отклик у читателей всех возрастов, идущих по жизни разными путями. «Мы видим симпатичного парня за рулем BMW или чего-то подобного и тоже хотим иметь некий условный BMW, не говоря уже о конкретном BMW, но мы хотим переплюнуть этого парня и постараемся заполучить BMW получше», – заметил один молодой человек из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних, прочитав рассказ Толстого (он посещал мой курс «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», в рамках которого студенты Виргинского университета каждую неделю встречались с несовершеннолетними заключенными и обсуждали классические произведения русской литературы). «Забавно, чувак, что можно читать книги, – ты понимаешь, о чем я, – сказал тот парень, – написанные много лет назад, и до сих пор применять их в жизни, применять сегодня, – понимаешь, о чем я?»
Я понимаю, о чем он. Я, видите ли, много лет был одержим идеей успеха, хотя никогда точно не знал, в чем именно хочу преуспеть и даже что такое успех. Неудивительно, что я постоянно испытывал разочарования. В то же время, хотя более склонная к конкурентной борьбе сторона моей личности продолжала подталкивать меня к одному достижению за другим, внутри меня звучал голос, призывающий искать какой-то более глубокий смысл жизни. Однажды в Стэнфорде на ежемесячной встрече аспирантов с преподавателями профессор спросил, есть ли у нас какие-либо вопросы, которые мы хотели бы обсудить.
«Конечно! – выпалил я с наивным энтузиазмом. – Не можем ли мы потратить немного времени на разговор о том, зачем мы становимся специалистами по русской литературе?»
В аудитории воцарилась тишина, присутствующие нервно оглядывались по сторонам. Упс! Очевидно, я только что допустил серьезный faux pas[58].
«Вы делаете это для того, чтобы проявить себя», – ответил возмущенный профессор аспиранту, задавшему некорректный вопрос. «Профессия либо принимает вас, либо нет», – добавил он жестко, словно я своим вопросом нанес ему личное оскорбление.
Аспиранты, в том числе и я, разумеется, покорно кивнули. Мы не могли бросить вызов авторитету этого человека; более того, мы услышали в его ответе хорошо знакомый рефрен, который слышали не раз еще в колледже: упорно работай, приобретай необходимые профессиональные навыки, выполняй все требования, знакомься с нужными людьми, публикуйся в нужных журналах и – вуаля! – добьешься успеха в науке. Но с какой целью? И какой ценой? Не были ли мы все просто юными амбициозными Пахомами, поступившими в аспирантуру лишь для того, чтобы стать влиятельными членами экспертного сообщества, ловкими карьеристами, умелыми игроками в академические игры? Но даже если многие из нас учились в аспирантуре именно с этой целью, разве не было бы интересно все равно откровенно поговорить о том, почему мы вообще решили, что в эти игры стоит играть? Но тишина, часто сопровождающая такие вопросы, как мой, – и в академических кругах, и в других профессиональных сообществах, – обычно бывает не просто оглушительной – она бывает убийственной. В последнее время, к счастью или несчастью, на фоне широко обсуждаемого кризиса гуманитарных наук, вызывающего серьезную озабоченность у ученых, и дискуссий о будущем страны и мира снова начал расти интерес к серьезным и наивным вопросам – вроде того, который я задал профессору, и тех, которые Толстой ставит в своих произведениях с такой бескомпромиссной прямотой.
Кстати, недавно я узнал, что члены одной организации, объединяющей руководителей компаний в возрасте до 50 лет, в рамках ежегодной программы повышения уровня образования решили прочесть рассказ «Много ли человеку земли нужно». Мой брат, член этого сообщества, не имел права разглашать подробности из-за требований конфиденциальности, но сказал, что толстовский рассказ побудил их поговорить о важных вещах, о которых молодые руководители нечасто говорят публично. Тот факт, что они решили выбрать произведение, где в негативном свете представлено достигнутое ими благодаря карьере, свидетельствует не только об их интеллектуальной смелости, но также об актуальности и важности послания Толстого.
В «Войне и мире» – романе, написанном почти за два десятилетия до рассказа «Много ли человеку земли нужно» и, по общему признанию, гораздо менее нравоучительном, – Толстой предлагает читателям поразмышлять над вопросами, позже поставленными в рассказе. Исторические труды, которые российские школьники читали в XIX веке, рисовали Наполеона величайшим в мире полководцем – достаточно вспомнить, сколько стран и народов он завоевал. Толстовский Наполеон, напротив, радуется тому, что войдет в российскую столицу, но Москва, оказывается, уже почти пуста и разрушена. Сдав свой город, москвичи тотчас же сожгли его. Да, Наполеон добился заветной цели, но какой ценой? Потерей 90% чрезмерно растянутой армии – прежде всего во время долгого зимнего бегства из России. Цена успеха отражена на знаменитом графике, представленном французским инженером Шарлем Минаром[59] и отражающем динамику численности войск Наполеона во время похода на Москву и последующего отступления. Впервые мир увидел этот график в 1869 году, когда Толстой заканчивал свой роман.
Вторжение Наполеона в Россию: цена успеха
Область серой заливки – численность войск Наполеона, когда он переправился через Неман при вторжении в Россию в мае 1812 года и при продвижении к Москве: 422 000 человек. Мы видим, что это количество постепенно снижалось и к тому времени, когда Наполеон подошел к Москве, составляло всего 100 000 человек (вверху справа). Черная линия (справа налево) отражает дальнейшее сокращение численности личного состава при бегстве из России. К тому времени, как полководец вновь переправился через Неман, у него осталось только 10 000 человек. График Минара наглядно иллюстрирует то, о чем Толстой пишет на сотнях страниц «Войны и мира»: именно тогда, когда нам кажется, что мы побеждаем, мы, возможно, на самом деле проигрываем или даже сеем семена саморазрушения и победа превращается в нечто подобное тому, что иллюстрирует черная линия на графике.
Каждое поколение страдает своим вариантом синдрома Наполеона – как и персонажи «Войны и мира». В начале XIX века русские боялись Наполеона и возмущались его действиями, но в то же время пытались подражать ему. Этому представителю социальных низов, который всего добился сам, удалось завоевать всю Европу. Казалось, он обладал всеми теми качествами, которых недоставало героям Толстого. Он был всемогущ, прагматичен, безжалостен и, главное, был французом. Если бы вы были молодым амбициозным русским человеком, жившим в 1805 году и желавшим прославиться, вы не могли бы предпринять ничего лучше, чем победить Бонапарта в его собственной игре – то есть сделать именно то, что намеревается сделать князь Андрей Болконский.
В 27 лет у князя Андрея есть все: привлекательная наружность, блестящий ум, завидное воспитание и очаровательная молодая жена, которая не только кружит головы, но и растапливает сердца. Однако всего этого недостаточно дворянину, чья вечная усталость от жизни легко угадывается в его медленной походке и потухшем взгляде. И вот он, оставив беременную жену, отправляется в армию и благодаря связям отца получает должность адъютанта Михаила Илларионовича Кутузова, главнокомандующего русскими войсками. Князь Андрей, умный светский молодой человек, быстро становится полезным Кутузову, давая ему советы относительно планов боевых действий и наказания недисциплинированных подчиненных, которые, понятное дело, не очень любят свое новое начальство. Но князя Андрея это не волнует – ведь у него есть миссия. Даже после участия в сражении при Шенграбене, в котором русские успешно сдержали наступление французской армии, князь Андрей не получает признания, о котором мечтает. Однако разочарованный князь не желает отказываться от достижения заветной цели и спустя примерно две недели, накануне Аустерлицкого сражения, честно и безжалостно признается себе в этом:
…Я не знаю, что будет потом, не хочу и не могу знать: но ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу. Да, для одного этого! Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди – отец, сестра, жена, – самые дорогие мне люди, – но, как ни страшно и [ни] неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей[60].
Вот так да! А я-то думал, что это я амбициозен! Как сильны внутренние демоны, которых, видимо, таскает с собой этот молодой искатель славы! Пытается ли он добиться одобрения своего властного, эмоционально отстраненного отца? Или завоевать любовь, не полученную от матери, которой у него нет? Как бы там ни было, князь Андрей – тот, кого мы без труда узнаем на страницах великих книг, в произведениях искусства и даже в вечерних выпусках новостей. Многие люди (от Ахилла до Анны Николь Смит[61]) настолько одержимы стремлением к славе, что готовы ради нее пожертвовать всем, в том числе и жизнью.
В начале боя князь Андрей с интересом наблюдает за похожей на странный танец стычкой русского солдата с французом возле пушки. Поглощенный зрелищем, ошеломленный наблюдатель внезапно получает от французского солдата удар по голове. В этот момент его печалит не то, что удар может привести к пленению или смерти, а то, что он мешает видеть развязку забавной маленькой драки. Кто побеждает? Какой счет? Открыв глаза спустя некоторое время после падения, Андрей ищет взглядом дерущихся солдат.
Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец»[62].
Как же я не видал прежде этого высокого неба?
Хороший вопрос. Как так получается, что мы, бывает, не видим более широкой перспективы – ведь мы часто путаем умиротворение, которого жаждем, с удовлетворением от победы, которой добились?
Подобно князю Андрею, мы часто неправильно понимаем истинную природу реальности. Жизнь, говорит нам Толстой, не скоростной лифт, несущий нас наверх, а сплошная река отдельных мгновений, бесконечно перетекающих друг в друга. Аустерлицкое сражение, вошедшее в историю как страшное поражение России, становится одним из самых важных событий в жизни князя Андрея, но не по тем причинам, о которых он мог подумать. Казалось бы, он осознаёт (или по крайней мере видит) величие битвы, когда – бац! – жизнь, в виде солдатского штыка, бьет его по голове и меняет сознание. Затуманенным взглядом, словно сквозь дымку, он впервые замечает необъятность Вселенной, безразличной к его земным планам и амбициям. И на какое-то мгновение князь это понимает. Несколько часов спустя он наблюдает за тем, как Наполеон собирает свои человеческие трофеи на поле битвы. Когда Бонапарт вдруг обращается к нему, этот обычно уверенный в себе аристократ внезапно теряет дар речи:
Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему[63].
Подобные молчаливые размышления, разумеется, чужды обществу, к которому принадлежит князь Андрей. В следующих главах романа Толстой пишет, что, когда представители этого общества собираются, чтобы приветствовать князя Багратиона как героя, одержавшего блестящую победу в сражении при Шенграбене, московские светские львы, как всегда, много болтают. Увы, когда приходит известие о поражении русских под Аустерлицем, приглашения на торжественный обед уже разосланы. Москвичи, конечно, «чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно»[64], но обед, решили они, должен идти своим чередом. Они упорствуют в своем неведении, купаясь в иллюзорном сиянии триумфа, – примерно так же, как недавно разорившийся бизнесмен приезжает в офис на том же блестящем «Лексусе» и с теми же золотыми запонками, что и раньше. Ох, чего только москвичи не плетут восторженно об Аустерлице: «Тот спас знамя, тот убил 5 французов, тот один заряжал 5 пушек»[65]. О князе Андрее, которого считают погибшим, не говорится ничего.
Но спросите любого простого россиянина, что именно произошло в битве при Аустерлице, и вы увидите, что большинство людей довольно смутно помнят эту военную кампанию, за исключением одного маленького эпизода – той потрясающей сцены из «Войны и мира», когда герой Толстого испытывает ярчайшее озарение, глядя на великолепное небо. Такова сила искусства Толстого, не говоря уже о тонкости его проникновения в суть вещей. О величайших, самых главных личных победах, говорит Толстой, не сообщают в выпусках новостей. О них не пишут в книгах по истории. Они не высвечиваются на табло, как во время спортивных соревнований, и по их поводу не устраивают публичных торжеств. Чаще всего эти победы – преобразующие моменты, которые мы переживаем в самой глубине души, когда камеры выключены и нас никто не видит – никто, кроме Бога и Толстого.
Многие современники Толстого совершенно упускали из виду этот момент. Влиятельный литературный критик и революционер Дмитрий Писарев в опубликованной в 1868 году статье «Старое барство» изложил свое видение причин успеха другого персонажа «Войны и мира» – князя Бориса Друбецкого, сына обедневшего дворянина. Путь к карьере и высшему обществу князь Борис прокладывает с помощью неустанно заботящейся о нем матери. Писарев считал Бориса образцовым адептом популярной в то время теории разумного эгоизма, согласно которой общество в целом выигрывает от того, что сильные, прагматичные люди свободно преследуют личные интересы. Князь Борис, судя по всему, сугубо деловой человек, твердо стоящий на почве реальности. Он знает, как устроен мир, в отличие, скажем, от своего мечтательного и порывистого друга детства Николая Ростова.
Существенное различие между обоими молодыми людьми обозначается с первого их шага на житейском поприще. <…> Борис ищет прочной и осязательной выгоды. Ростов желает прежде всего и во что бы то ни стало шуму, блеску, сильных ощущений, эффектных сцен и ярких картин{61}.
Проблема в том, что, как и большинство ведомых социальной повесткой литературных критиков своего времени, Писарев был, если можно так выразиться, довольно плохим читателем Толстого. Николай Ростов с его импульсивностью и идеализмом – персонаж, конечно, куда более привлекательный, чем князь Борис. Он верит в неосязаемые, бесполезные вещи: красоту, честь и жертвенность ради дела большего, чем он сам, тогда как все, во что верит князь Борис, – это прежде всего… сам князь Борис. И, как показывает Толстой, этот очень успешный карьерист на самом деле ничего не дает обществу. Он добивается важных постов не благодаря каким-либо выдающимся качествам – воображению, смелости или способностям, – но с помощью умения «обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. <…> Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его и потому могли быть ему полезны»[66]. Это впечатляющее умение, несомненно, говорит, с одной стороны, о наблюдательности князя Бориса, а с другой – о его слепоте в отношении высокого смысла жизни. Вопреки прочтению Писарева, этот молодой человек, поражающийся очевидной наивности своих менее прагматичных коллег, показан Толстым как довольно забавный представитель рода человеческого с комично деформированным мировоззрением.
Это становится очевидно, когда мы видим, как разворачивается жизнь двух друзей. После катастрофического проигрыша в карты Николай полон решимости в течение пяти лет возвратить долг родителям. Понятно, что все, чего он хочет, – вернуться в армию, где «не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом, не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут в полку все было ясно и просто»[67].
Хорошо бы, конечно, если бы дело действительно обстояло так. Но это был бы уже не Толстой. Вскоре после возвращения Николай узнает, что его полковому командиру и другу майору Василию Денисову может грозить военный трибунал из-за транспорта с продовольствием, который Денисов конфисковал, чтобы накормить своих солдат, которые две недели не ели. Будучи твердо намерен восстановить справедливость, Николай сначала навещает Денисова в военном госпитале, где тот восстанавливается после легкого ранения, ожидая решения по своему делу. Там, среди смрада мертвой плоти, бледных лиц, искалеченных, кровоточащих тел, Николай решает подать прошение от имени своего друга самому царю и берется доставить бумагу в прусский город Тильзит, где Александр I и Наполеон собираются подписывать мирный договор. Постойте: какой еще мирный договор? Как же так? Николай потрясен до глубины души. Столько русских погибло и ранено, а Александр I и враг, самозваный император с позорным прошлым, теперь друзья?
Князь Борис тоже становится участником этого знаменательного события, хотя и по совершенно другим причинам: «…для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось»[68]. Излишне говорить, что несправедливость, допущенная по отношению к боевому товарищу, волнует прагматичного князя Бориса не больше, чем подписание сомнительного договора. Он просто использует сложившуюся ситуацию для налаживания связей: принимает у себя на квартире одного из адъютантов Наполеона и даже приглашает нескольких французских офицеров на роскошный ужин.
Николай появляется на пороге друга как раз в тот момент, когда стол уже накрыт. Борис принимает его холодно, явно смущаясь в обществе этого простого гусара в штатском, который может расстроить важное дело, сулящее продвижение по служебной лестнице. Николай сразу замечает раздражение на лице друга; в то же время его «странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи»[69]. Пламенный молодой русский патриот, видите ли, все еще хочет угостить вражеских солдат пулями, а Борис – до отвала накормить их икрой и напоить вином, чтобы проще было продвигать свои карьерные интересы. Когда Николай просит его помочь доставить прошение царю, «Борис, заложив ногу на ногу и поглаживая левой рукой тонкие пальцы правой руки, слушал Ростова, как слушает генерал доклад подчиненного, то глядя в сторону, то с тою же застланностию во взгляде прямо глядя в глаза Ростову»[70].
В последний раз князь Борис появится в романе через несколько сотен страниц. Мы видим, как он говорит с другим своим другом детства – Пьером Безуховым, с которым сталкивается накануне Бородинского сражения. Используя эту встречу перед битвой (которая, как многие опасаются, будет страшной) как очередную возможность для карьерного роста, Борис громко разглагольствует о героизме русских – ровно настолько громко, чтобы Кутузов, который стоит тут же, заметил его. Действительно, Борис на короткое время привлекает внимание Кутузова… но это последний раз, когда мы видим или слышим этого молодого человека. За долгие годы преподавания «Войны и мира» я встретил всего нескольких читателей, у которых вызвало вопросы внезапное исчезновение Бориса из романа, и они заметили, что этот персонаж кончил тем, чем часто кончают подобные ему люди: о нем забыли. Однако еще до этого, почти в самом начале романа, проницательная по природе Наташа, предаваясь с Соней воспоминаниям, предсказывает судьбу Бориса: «…не так помню [Бориса], как Николеньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет – ничего!»[71].
Хотелось бы внести ясность: князь Борис не чудовище. На самом деле этот сложный, полнокровный персонаж достаточно обаятелен для того, чтобы вызвать симпатию не только у Пьера и влюбить в себя (совсем, впрочем, юную) Наташу. Более того, напоминает Толстой, именно жизненные обстоятельства сделали этого молодого человека таким, каким он стал. «Хорошо Ростову, которому отец присылает по 10-ти тысяч, рассуждать о том, как он никому не хочет кланяться и ни к кому не пойдет в лакеи; но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо сделать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими»[72], – размышляет князь Борис. Ладно, парень прав: гораздо легче быть гордым и принципиальным аристократом, если за это не приходится платить своей финансовой безопасностью.
Но, однако, и Николай вряд ли слеп к суровым реалиям жизни. Он знает, что мир может быть ужасным местом – местом, где так называемые друзья позволяют друзьям играть в азартные игры, поят их, а затем забирают их деньги; местом, где благородные намерения вознаграждаются пощечиной, а идеалы обычно обливаются грязью, если вовсе не разрушаются. В таком мире князь Борис, прагматик со стальным взглядом, думающий только о себе, может показаться более мудрым. И действительно, Борис никогда не испытает ни полной растерянности Николая, видящего, как все, что ему дорого, рушится под Тильзитом, ни потрясения, переживаемого князем Андреем, когда тот смотрит на небо над Аустерлицем и понимает, что слава, о которой он мечтает, не более чем иллюзия.
Но князь Борис не испытает и глубочайшего удовлетворения от смело прожитой подлинной жизни. Буря исторических перемен в конечном итоге выбрасывает его на свалку, куда попадают все ненужные люди, а Николай и князь Андрей идут дальше, хотя их путь к самопознанию вымощен осколками не одного разбитого идеала. Ступая по этим осколкам, сохраняя сознание открытым, а сердце чутким, они становятся глубже и сильнее – как и Россия, которой, как считал Толстой, лишения тех смутных лет пошли на пользу. «Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, – писал он в черновом варианте введения к роману, – то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений»{62}.
Неудачи и поражения хорошо знакомы такому персонажу «Войны и мира», как Тушин, – маленькому, сутулому, небогатому артиллерийскому капитану. Его не миновали несправедливости, свойственные XIX веку. Во время боя этот незаметный, простоватый человек отчаянно пытается защитить свою плохо снабжаемую батарею от беспощадного огня противника. Вдобавок ко всему позже его публично отчитают за неповиновение приказу об эвакуации, поступившему от генерала Багратиона, того самого, чье неумелое командование поставило батарею в столь затруднительное положение. И все же Тушину удается увидеть в своем кровавом, неблагодарном труде глубокий смысл и никогда не опускаться до уровня угождения начальству. Напротив, именно в разгар сражения он как будто живет самой полной жизнью.
Толстой показывает, как, несмотря на то что батарею атакуют французы, Тушин выкрикивает команды солдатам и перебегает от пушки к пушке с детским энтузиазмом человека, который любит свою работу. Чтобы сохранить рассудок в этой сложной ситуации, он создает воображаемый мир, где вражеские пушки вдалеке – всего лишь маленькие трубки, из которых невидимый курильщик время от времени выпускает клубы дыма, а русские пушки – старые друзья, нуждающиеся в словах поддержки. Себя же он воображает могучим богатырем, обеими руками швыряющим ядра во французов. Иными словами, неприятную работу, которую Тушин не выбирал и от которой не мог отказаться, он превращает в азартную игру, приносящую удовлетворение и даже некоторое удовольствие. Недаром князь Андрей, в первый раз встречая Тушина перед Шенграбенским сражением, чувствует «что-то особенное» в этом простом, даже немного смешном человеке.
Толстой не предлагает притворяться, что мы живем не в реальном мире с его многочисленными хлопотами, проблемами и финансовыми трудностями. Он также не призывает нас бросить работу, собрать чемоданы и, если уж на то пошло, поселиться на вершине горы где-нибудь в Сибири или уйти в монастырь. Писателя, у которого было достаточно драйва, чтобы написать 90 томов романов, повестей, рассказов, пьес, очерков, писем и дневников, вряд ли можно считать образцом монашеского самоотречения. Толстой любил труд, верил в его ценность. Одна из самых известных сцен в «Анне Карениной» – сцена, в которой Левин, измученный и истекающий потом, с наслаждением часами вместе с крестьянами косит густую траву. Толстого интересует наше отношение к труду. Обогащает ли труд наши души или только увеличивает наши банковские счета? Делает ли он нашу связь с миром глубже или, наоборот, ослабляет ее, заставляя искать убежища в безучастности? Сталкиваясь с далеко не идеальными условиями труда, неужели мы просто обмениваем свои высокие устремления на мелкие удобства, которые дает гарантированная работа, или, как капитан Тушин, ищем способ зажечь сводящую с ума обыденность искрой нашего вдохновения?
Кроме того, если наши усилия в конечном итоге не увенчаются успехом, как это часто бывает, следует ли из этого, что жизнь была напрасной? Отец моего знакомого по колледжу, мультимиллионер, должно быть, думал именно так, потому что, потеряв состояние во время краха фондового рынка в 1987 году, пустил себе пулю в лоб. На это Толстой сказал бы: если raison d'être[73] вашего существования таков, если вы озабочены только тем, чтобы «добиться успеха», и неудача оставляет вас с зияющей дырой в душе (или даже в черепе), то, возможно, вы действительно все делали неправильно и действительно зря прожили жизнь. В какой-то момент нам, подобно героям Толстого, предстоит столкнуться с пониманием того, что мы – часть чего-то большего, чем мы сами. Мы должны думать не о том, как вскарабкаться на следующую ступень, а о том, по той ли лестнице карабкаемся и той ли жизнью живем, которую хотели бы прожить.
Хорошие вопросы для размышления, потому что, говорит нам Толстой, они помогают увидеть смысл нашего существования, которого мы почти не видим, гоняясь за более престижной и высокооплачиваемой работой, или более просторным домом, или более красивым земельным участком. Что из этого следует – каждый должен решить сам. Разумеется, некоторым из нас вполне могут понадобиться крестьянское платье и лапти, а также путь длиной 70 верст до ближайшего монастыря. Но, скорее всего, если мы станем смотреть достаточно внимательно, то найдем, что ищем, прямо здесь и сейчас, на этом кровавом, прекрасном поле битвы, называемым повседневной жизнью.
Ясная Поляна в наши дни