Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий.

В то самое время, когда с князем Андреем совершается последнее таинство, его ближайший друг Пьер Безухов погружается в атмосферу ужаса и нелепостей войны. На дворе август 1812 года. Два месяца назад, в июне, Наполеон перешел западную границу России. Пьер, не состоящий на армейской службе, становится свидетелем Бородинского сражения как гражданское лицо. В своей белой шляпе и зеленом фраке он бродит неподалеку, во все глаза глядя на то, как меняется его мир, как все вокруг внезапно превращается в коллаж из свистящих пушечных ядер, блестящих штыков, окровавленных тел и лучей солнца, пронзающих утренний туман, чтобы осветить плотный, играющий лиловым, серым и молочно-белым цветами дым.

Его взгляд падает на молодого офицера, лежащего в луже крови, на изуродованных солдат, которые уходят, уползают с поля боя или покидают его на носилках. В какой-то момент у Пьера происходит стычка с французским солдатом, завершающаяся тем, что ни тот, ни другой не знают, кто кого схватил; оба в испуге убегают, причем, поспешно сбегая с холма, Пьер спотыкается о трупы. Он уже насытился экзотикой войны и желает только одного: вернуться к обычной домашней жизни в Москве и крепко заснуть в благословенной безопасности на своей огромной роскошной кровати.

Однако к моменту приезда Пьера Москва почти полностью разрушена и пуста. От города, который он знал, не осталось ничего, кроме нескольких знакомых зданий, возвышающихся среди обгорелых руин. В состоянии полного смятения у него рождается идея убить Наполеона, чтобы освободить страну. Но на пути к спасению мира Пьер случайно спасает французского капитана Рамбаля, на которого напал полубезумный пьяница. Пьер и француз вместе проводят вечер, попивая вино и рассуждая о прелести и поэзии любви.

На следующий день, проснувшись с похмелья, Пьер, надев для маскировки крестьянский кафтан, берет пистолет и кинжал, купленные накануне у Сухаревой башни при подготовке героического убийства, и делает последнюю попытку исполнить свое намерение. Увы, по дороге в центр Москвы, где, как он считает, расположился Наполеон, осуществлению грандиозного плана снова мешают обстоятельства: сперва некая женщина умоляет Пьера вытащить ее маленькую дочь из горящего здания, а затем он спасает от французского солдата рыдающую молодую армянку. Пьер избивает солдата, потом избивают его и после арестовывают по подозрению в поджоге. Семь лет назад этот похожий на медведя, носящий очки 27-летний граф был наследником самого большого состояния в России. Теперь он военнопленный.

Полтора месяца вместе с другими военнопленными Пьера водят на допросы. В плену его внимание переключается с грандиозных планов на жалкую реальность: на опухшие ноги в рваной обуви, на острую боль в пустом желудке. Неудивительно, что он сравнивает себя с маленькой лиловой бродячей собачонкой, которая вертится возле пленных: подобно ей он вынужден питаться кониной, чтобы выжить, и, как и она, ведет собачью жизнь.

Затем, когда Пьер думает, что хуже уже быть не может, его ведут на расстрел. Приготовившись к смерти, он чудесным образом обнаруживает, что к месту казни его доставили лишь в качестве свидетеля. И все же одного вида фабричного рабочего с завязанными глазами, которому стреляют в голову (Пьер прекрасно понимает, что на месте рабочего вполне мог оказаться он сам), достаточно, чтобы все былые теоретические представления о жизни, все иллюзии относительно собственного всесилия оказались разбиты. В прах разбита вера «и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога»[213]. Мир Пьера «завалился в его глазах… Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти»[214].

В каком-то смысле он прав. Это действительно не в его силах. Пьер перестает бороться, планировать, искать и просто… смиряется. Французские солдаты бросают его в маленький темный сарай, где он молча сидит в углу на куче соломы, ожидая смерти.

Но затем кое-что происходит. В сарае Пьер ощущает сильный запах пота, исходящего от сидящего рядом невысокого человека. Он следит за «круглыми, спорыми» движениями товарища по несчастью, смотрит, как тот разматывает портянки, и затем теми же «круглыми, спорыми» движениями что-то режет – Пьер не сразу понимает, что именно:

Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.

– А много вы нужды увидали, барин? А? – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы[215].

Человек, сидящий рядом с Пьером, – Платон Каратаев, 50-летний крестьянин, оказавшийся во французском плену во время отбывания обязательной 25-летней службы в армии, куда был отдан в качестве наказания после того, как однажды поехал в чужую рощу за лесом и попался. Сам немало пострадавший, Платон понимает, чтó сейчас чувствует Пьер; он не только утешает его, но и помогает делом – казалось бы, очень простым: угощает товарища по несчастью печеной картошкой.

Пьер не впервые ест картофель. Если вам случалось изучать меню в русском ресторане, вы знаете, что в России столько способов приготовления этого самого популярного национального овоща, сколько у эскимосов названий снега. Но, возможно, именно в плену Пьер попробовал картофель… впервые. Это было нечто большее, чем просто пища, чем обычные углеводы. Угощение было актом доброты, духовной поддержки. Оно помогло Пьеру снова почувствовать себя членом человеческой семьи, вернуло ему землю под ногами и самого себя. Оно вернуло его к жизни.

Таким образом, духовное возрождение Пьера началось не под опьяняющим влиянием грандиозных планов и героических фантазий, а в процессе удовлетворения базовых телесных потребностей. Редко случалось, чтобы привычные, рутинные дела или обычные предметы из его непосредственного окружения так восхищали Пьера. Редко он предавался с такой полнотой и в то же время с такой непритязательностью величайшему в мире наслаждению – радости просто быть живым.

Там, в этом темном сарае, в самый темный день жизни Пьер прикасается к чему-то устойчивому, трансцендентному в своем разрушенном мире. Он видит неуловимое «это» – «нечто настоящее». У всех нас бывал такой момент, когда обычная, может быть, даже паршивая жизнь вдруг начинала казаться необычной несмотря ни на что. Именно тогда, когда мы были готовы смириться с работой, отношениями, зависимостью, болезнью – с самой жизнью, – нас могла чудесным образом коснуться благодать, освещая новую возможность, о которой мы даже не подозревали, и позволяя совершенно по-новому увидеть ситуацию или давно знакомую проблему. «Да, теперь это имеет смысл!» – так и хочется воскликнуть в подобный момент. Но, конечно, мы так не делаем – ведь открытый нами тайный дар не стоит рекламировать миру. Этот маленький частный рай – то, что мы заслужили, пройдя через ад.

Если бы Пьеру просто сказали, что он может достичь такого просветления, следуя банальным советам масона Баздеева, полученным много страниц назад, это открытие наверняка показалось бы ему менее ярким, куда более скучным и даже дешевым. Новое понимание, пришедшее в плену, столь притягательно для него – и, следовательно, для читателя – потому, что стоило много времени и сил. Мы следили за этим молодым человеком на протяжении семи лет, видели его взлеты и падения на трудном пути, одну его внутреннюю катастрофу за другой. Чтобы отыскать крупицы мудрости, Пьеру пришлось как следует покопаться в грязи и отсеять лишнее. Коротко говоря, ему пришлось пережить войну, чтобы обрести мир:

И именно в это-то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве[216].

На примере Платона Каратаева Пьер видит, что в беспокойном мире можно сохранить внутреннюю силу, не сбиться с курса. В отличие от одного из прежних «учителей» Пьера, болтливого торговца духовностью Баздеева, который пытался завоевать сердце (и бумажник) Пьера с помощью масонской чепухи, Платон говорит мало и все же… и все же учит Пьера многому.

К этому человеку жизнь далеко не всегда была добра; тем не менее вместо того, чтобы оплакивать свою горькую участь, он говорит о своем вопиюще несправедливом приговоре: «думали горе, ан радость!»[217] Почему радость? Потому, что он пошел в армию вместо брата, у которого четверо детей, и спас того от гибели. Такого рода моральное мужество – неотъемлемая составляющая жизненной философии Платона Каратаева. Вместо того чтобы думать о том, чего у него нет, он каждое мгновение благодарит судьбу за то, что у него есть. Некоторые могли бы счесть этого человека неким подобием Поллианны – возможно, даже довольно жалким. Это было бы ошибкой. В основе отношения Платона Каратаева к жизни лежит чистой воды прагматизм, который позволяет ему переносить почти невыносимые лишения:

Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву[218].

Известный советский литературовед Виктор Шкловский критиковал Толстого за образ Платона Каратаева. По его мнению, он слишком хорош для того, чтобы быть правдивым{128}. Такую позицию понять нетрудно. Шкловский писал о «Войне и мире» в 1920-е годы – в эпоху, когда Россию раздирали последствия революции, в самые трудные времена, когда таких жизнелюбивых людей, как Платон Каратаев, было мало и встречались они редко.

Однако Толстому, тоже жившему в смутные времена, посчастливилось встретить таких Платонов Каратаевых – среди казаков, проживавших на Кавказе, на юге России, и, само собой, среди башкир – кочевников из Самарской губернии; Толстой часто посещал этот регион, ища духовного обновления. Писатель, потрясенный бытом башкир, даже начал перенимать некоторые их обычаи: например, изучать Коран, пить кумыс – слабоалкогольный напиток из кобыльего молока. «И как следует при кумысном лечении, – писал он Афанасию Фету во время одной из поездок в башкирские степи, – с утра до вечера пьян, потею и нахожу в этом удовольствие»{129}. Видимо, не случайно Толстой пишет, что присутствие Платона Каратаева в сарае «Пьер заметил сначала по крепкому запаху пота, который отделялся от него при всяком его движении»[219].

Подобно тому как Платон утешает Пьера и показывает ему, что могут сделать друг для друга люди в самые трудные времена, Пьер, в свою очередь, морально поддерживает других пленных, нуждающихся в нем так же сильно, как он сам – в Платоне Каратаеве. Эти люди уважают Пьера за его образованность, силу, искренность, простоту и способности. Особенно они восхищаются его «непонятною для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать»[220]. Те качества, которые в глазах представителей высшего общества всегда делали Пьера чудаком, обусловливают его моральный авторитет в среде страдающих соотечественников.

Эти качества также помогают преодолевать испытания военного времени. Граф не только обретает собственный каратаевский мир, но и испытывает… радость. Проснувшись однажды утром, Пьер выходит из сарая и любуется чудесным утренним солнцем, освещающим древнюю российскую столицу:

…Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.

И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения[221].

Если отмести мысль, что Толстой задумал своего героя как тип русского мазохиста из тех, каких мы часто встречаем у Достоевского, придется искать другое объяснение тому факту, что Пьер, когда ему особенно трудно, радуется жизни даже сильнее. По природе своей тонко чувствующая Наташа Ростова, встретив Пьера после его возвращения из плена, так объяснит этот очевидный парадокс: «Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливою улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?»[222].

Отсылка к бане имеет еще более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд, – ведь в русской бане физическая боль органично сочетается с ощущением очищения, как я не раз убеждался на собственном опыте. Я (с болью) убеждаюсь в этом каждый раз, когда приезжаю в Россию. Взять хотя бы этот странный банный ритуал – хлестанье тела березовым веником: человек лежит совершенно голый, на горячих деревянных полатях, а старший товарищ (тоже голый) хлещет его березовым веником по спине, и без того обожженной невыносимо горячим паром, чтобы стало еще больнее. К концу этого небольшого сеанса пыток вы действительно чувствуете себя чистым – как духовно, так и физически. Нечто подобное случилось с Пьером в плену.

До того как столкнуться с испытаниями военного времени, Пьер совершает ошибку, свойственную многим из нас: он приравнивает счастье, во-первых, к признанию собственной состоятельности, а во-вторых, к достижению неких туманных целей. Только в плену наконец разрывается этот порочный круг завышенных ожиданий и горьких разочарований. Внезапно оказывается, что лучшего места для жизни не существует. Нет ни мира, который нужно спасти; ни утопии, которую нужно построить; ни вина, ни красивой женщины, ни игры в покер как средств, позволяющих увлечься и забыться. Обстоятельства вынуждают Пьера отказаться от этих сумасшедших «американских горок» и помогают обрести твердую почву под ногами и начать жить, как Платон Каратаев, здесь и сейчас:

Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда-то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой[223].

И то, что он обнаруживает прямо перед собой, совершенно и прекрасно таким, каково оно есть:

Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив[224].

Вы наверняка знаете старую притчу о человеке, который жаловался на то, что у него не было ботинок, – до тех пор, пока не встретил человека, у которого не было ног. Толстой использует образ Пьера, чтобы сказать нечто подобное: человек, который недавно думал, что пуля вот-вот вышибет ему мозги, больше не жалуется на то, что он не такой блестящий и успешный, как его самый близкий друг князь Андрей, и не сетует на то, что все пошло не совсем так, как он надеялся. Пьер просто радуется, что его голова осталась цела. И этот новый взгляд на вещи дает новые силы.

Теперь, когда он лишился всего – положения в обществе, денег, имущества, жизненных удобств и даже имени, когда он почти полностью лишился свободы, Пьер чувствует себя, как это ни парадоксально, столь же свободным, как тогда, когда у него было все:

…Впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время[225].

Кому-то эти строки могут показаться странными, если не пугающими. Как может Пьер испытывать «совершенную внутреннюю свободу» в плену? Может, говорит Толстой, потому что Пьер с радостью осознаёт – вероятно, впервые в жизни – ту свободу, которую никто никогда не сможет у него отнять: свободу выбирать, как реагировать на обстоятельства, в которых он оказался[226]. И это, в конце концов, единственный выбор, который у него – да и у всех нас – действительно есть; ведь горькая правда заключается в том, что наши индивидуальные судьбы во многом определяются внешними силами, над которыми мы практически не властны.

Подумайте, например, обо всех событиях, значительных и незначительных, в результате которых Пьер оказывается в том положении, в каком оказывается. Что, если бы он, например, не поспешил на помощь молодой армянке, к которой приставали французские солдаты, и если бы у него тогда не нашли пистолета и кинжала, и, если бы он не был «в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил»[227], от чего французский солдат пришел в ужас? Могли ли враги в этом случае принять его всего лишь за безобидное и ни в чем не повинное гражданское лицо, которым он на самом деле и был, и отпустить? Или что было бы, если бы Пьер не был незаконнорожденным сыном и после смерти матери не остался бы сиротой, а вырос, скажем, в заботливой семье? Может, он чувствовал бы себя более внутренне защищенным и, соответственно, был бы менее склонен к поиску источника радости на пути, который мы назвали бы неверным?

Если посмотреть на ситуацию в более широкой перспективе, можно спросить: что, если бы Пьер не родился в эпоху, когда некий страдающий манией величия француз решил вторгнуться в его страну? Или, например, герой достиг бы совершеннолетия лишь 10 лет спустя, когда уже кончилась бы Отечественная война, раздиравшая его родину? Разве не мог бы он тогда стать просто толстым помещиком? Человеком, интересующимся делами страны настолько, насколько можно удовлетворить этот интерес посредством ежеквартального чтения номеров журнала «Библиотека для чтения»? Эти предположения могли бы показаться смешными, но Толстой напоминает, что именно такого рода совершенно непредсказуемые обстоятельства влияют на нас глубоким, неожиданным образом и, соответственно, определяют нашу жизнь. На самом деле именно эту истину понимает Пьер, когда думает о том, что его вот-вот казнят:

Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.

Это был порядок, склад обстоятельств.

Порядок какой-то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его[228].

Этот «порядок», «склад обстоятельств» – разумеется, хорошо смазанная французская машина для убийства, но также, на более глубоком уровне, сочетание сил и обстоятельств, приведших Пьера туда, где он оказался.

Как же жить в мире столь жестоких перемен? Что ж, мы идем вперед, как и должны, и выбираем лучшее из возможного. Мы ходим к психологам и глотаем таблетки в надежде, что все изменится, стоит лишь перестать видеть все в таком мрачном свете. Часто психологи и таблетки помогают, но нередко оказываются и бесполезны. Что тогда делать? Съежиться от страха, спрятаться за розовым фасадом или просто сдаться? Ни то, ни другое, ни третье, говорит Толстой.

Как только мы признаем, что не являемся хозяевами своей судьбы, что трудности и страдания – необходимая часть нашей жизни, мы должны будем сосредоточиться на том, что можем изменить: на том, как реагируем на происходящее в данный момент, как относимся к окружающим, несем ли свой крест с благодарностью или со страхом… Говорят, что Достоевский как-то признался, что боится лишь одного: оказаться недостойным мучений, выпавших на его долю{130}. Толстой создал незабываемый образ человека, который, несмотря ни на что, оказывается абсолютно достоин своих страданий.

Эта его мудрость не требует от нас следования каким-то сверхчеловеческим принципам и соблюдения сверхвысоких стандартов. Толстой не рекомендует пытаться убеждать себя в том, что грозящие гибелью речные пороги, которые мы преодолеваем на своем пути, – всего лишь каменистые преграды между участками спокойного течения. Трагедия рядом, настаивает Толстой, страдания неизбежны, и пределы нашей власти достаточно реальны, а причины страданий вовсе не связаны с недостаточно позитивным отношением к ним, вопреки мнению Ронды Берн[229], автора книги «Тайна». Уверенность Берн в том, что «все можно сделать, стоит только захотеть», очень вдохновляет, она соответствует менталитету XXI века и удобна для пользователя, но, хм… так наивна! Да разве поможет она нам, когда наш мир начнет разваливаться на куски?

Представьте себе, например, что Платон Каратаев, который, чтобы утешить Пьера, не просто молча протягивает ему картофелину, но обращается к нему с пламенным призывом проявить активность, какие мы часто слышим сегодня: «Просто сделай это, Пьер!» Можно представить, как далеко «это» завело бы Пьера. Честно говоря, сделать он действительно ничего не может. У него даже нет обуви, которую он мог бы надеть на разбитые и стертые в кровь ноги, а тем более удобных, облегчающих ходьбу ортопедических стелек. Нет, настоящая тайна выживания, как помогает нам увидеть Толстой, заключается в том, чтобы научиться отважно жить в мире, где существуют реальная неопределенность, реальные трудности и реальные страдания.

Если бы необходимыми условиями удовлетворения жизнью были внешняя свобода и удача, Платон Каратаев и Пьер Безухов являлись бы совершеннейшими неудачниками. И не только они; жизнь почти всех персонажей романа – да и большинства когда-либо живших русских – являла бы довольно печальную картину. И все же Пьер счастлив в плену – точно так же, как многие русские, которых я знаю, демонстрируют почти сверхъестественную способность радоваться, несмотря на полную трагических событий историю. Человек, выросший в России, я полагаю, учится не возлагать больших надежд на достижение идеалов свободы и справедливости, а также на исполнение всех своих желаний.

Большинство россиян, достигнув совершеннолетия, питают мало иллюзий относительно возможности избежать несправедливостей жизни. Они прекрасно знают, что Сталин уничтожил примерно 25 миллионов граждан своей страны. В советское время поэтов за их стихи регулярно сажали в тюрьму и даже расстреливали. В какой еще стране, спросил меня один мой русский друг, до сих пор могут отправить в отделение полиции лишь за то, что ты не предъявил паспорт, когда тебя по неизвестной причине остановили на улице? Тем не менее, несмотря на столь широкое распространение разного рода несправедливостей, лучшие из россиян, которых я знаю, демонстрируют потрясающую силу духа и стремление во что бы то ни стало жить достойно. Пьер Безухов и Платон Каратаев – воплощение этой черты русских.

Конечно, не все россияне достойны восхищения. В конце 1980-х меня попытался облапошить московский таксист, но обнаружил, что я не настолько невежествен в вопросах оплаты проезда в российском такси. Возможно, незадачливого мошенника ввели в заблуждение рубашка поло марки Ralph Lauren и рюкзак марки JanSport. Когда я на беглом русском рассеял его заблуждение, он решил, что должен как-то объяснить свой поступок, и сделал это, рассказав, как тяжело было кормить семью и одевать детей в трудные годы горбачевской перестройки. Кто я был такой – книжный, гладко выбритый 20-летний студент Амхерстского колледжа, изучавший русский язык, – чтобы читать этому человеку нотации о морали? Однако я попытался (безуспешно, конечно), и, хоть мне теперь немного неловко за демонстрацию наивности, смешанной с высокомерием, я все еще верю, что, возможно, сделал это не напрасно. В конце концов, на трудности можно реагировать по-разному. За прошедшие годы я встречал сотни русских таксистов, оказавшихся в затруднительном положении, и они вовсе не пытались меня обманывать.

Мы, люди, создания испорченные, и это особенно ярко проявляется в том, как мы реагируем на трудности. Но в трудные времена ярче всего проявляется и способность преодолевать самые темные стороны человеческой природы. Впрочем, даже Пьер Безухов сомневается в истинности своей новообретенной мудрости.

Моих студентов-старшекурсников особенно возмущает эпизод, когда Пьер, понимая, что слабого и больного Платона Каратаева сейчас казнят, «сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел»[230].

«Как он мог?» – спрашивают они, и в их голосе звучит разочарование.

«Ну а вы когда-нибудь были в такой ситуации?» – спрашиваю я. Они долго молчат. «Не были, и я не был, – говорю я. – Поэтому, знаете ли, не могу с уверенностью сказать, что, будь я на месте на месте Пьера, то есть опасаясь за свою жизнь, не поступил бы точно так же, как он».

Ведь Пьер всего лишь человек – ни больше ни меньше. Он оступается, как все мы. И все же, несмотря на многочисленные ошибки, идет вперед, чувствуя боль мира, впитывая его радости и принимая его возможности, как делают лишь немногие из нас. Возможно, вместо того чтобы судить Пьера за недостатки, лучше ценить его уникальные сильные стороны, и прежде всего, может быть, самую сильную из них – стремление в самые мрачные времена жить так полно и гуманно, как только возможно.

Удовлетворение, которое он испытывает в плену, конечно, недолговечно. Жизнь идет своим чередом. В конце концов Пьера и его товарищей по плену освобождает отряд русских солдат. После войны герой возвращается в Москву, жизнь входит в привычную колею, и его ждут новые битвы: от борьбы за реформирование коррумпированного правительства, с одной стороны, до борьбы за чистую попку своего ребенка – с другой, причем в последнем деле, как с гордостью заявляет его жена Наташа, Пьер добивается значительных успехов. Однако воспоминания о преобразующих неделях плена продолжают незаметно, но серьезно влиять на него, оставаясь вечным напоминанием о том, что значит жить.

«У кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как»{131}, – писал Ницше. И хотя Толстой вряд ли был поклонником немецкого экзистенциалиста, в этом он, скорее всего, согласился бы с ним: если жить – значит страдать, то терпеть страдания – значит найти смысл в своих страданиях. Делают ли трудности нас животными, спрашивает Толстой, или они делают нас лучше? Думаем ли мы только о том, чего, по нашему мнению, желаем, или о том, как сделать нечто значимое из того, что имеем, независимо от того, насколько ничтожным и убогим может казаться это последнее?

Нельсон Мандела[231], чьей любимой книгой была «Война и мир», выбрал последнее. Жизнь Махатмы Ганди полностью изменилась, когда в 24 года он прочел «Царство Божие внутри вас». Страдания не утянули этих людей в бездну. Мандела и Ганди поднялись над собой, превратив свою личную боль в духовную возможность достижения блага для всего человечества. Чтобы демонстрировать такого рода внутреннюю силу, необязательно быть великим человеком с удивительной судьбой. Если это может сделать и нескладный русский граф, живший в России в XIX веке, и безвестный русский мужик, показывает нам Толстой, значит, может и любой из нас, если захочет.

Учитывая ценность того, чтó он в конце концов находит, сможет ли Пьер сделать это снова? Вот что он сам говорит об этом после войны Наташе и княжне Марье:

– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради Бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее[232].

Не такое плохое послание для нашего времени.