– Что же вы называете храбрым?

– Храбрый? храбрый? – повторил капитан с видом человека, которому в первый раз представляется подобный вопрос: – храбрый тот, который ведет себя как следует, – сказал он, подумав немного.

То лето вряд ли можно было назвать летом любви.

12 июня [1812 года] силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления[149].

Тем не менее на фоне описаний кровавой бойни, повсеместных поджогов и грабежей, и массового исхода людей из городов и деревень Толстой направляет внимание читателей в равной степени на частную жизнь отдельных персонажей. Некоторые его герои совершают самые неожиданные и иррациональные поступки – творят добрые дела. Старая служанка семьи Ростовых Мавра Кузьминишна, например, дает из своих денег 25-рублевую бумажку незнакомцу, который является на порог дома Ростовых и уверяет, что он родственник графа. А на углу Ильинки стоит безымянный русский солдат, который в хаосе московской эвакуации не только выполняет свои служебные обязанности, но и помогает какому-то прыщавому лавочнику защитить магазин от грабителей. Не стоит забывать и о черноглазом французском солдате, который помог спасти трехлетнюю русскую девочку, потерявшую в суматохе родителей. Эти случайные, незаметные добрые дела, которые Толстой считал реальными историями героизма того времени, – уроки для Николая Ростова, которого мы не видели с момента его возвращения в полк год назад, после длительного отпуска в Отрадном.

Любимый товарищами по оружию эскадронный командир, уверенный в себе и в своем положении в полку 27-летний Николай уже некоторое время наслаждается бездействием на службе. Он не намерен выполнять просьбу родителей и возвращаться домой, чтобы помочь справиться с семейными неурядицами, последняя из которых – загадочная и затяжная болезнь Наташи после неудавшегося побега. Николай не собирается покидать полк в критический момент только для того, чтобы окунуться в эту неразбериху, – не в последнюю очередь потому, что никогда не одобрял помолвку сестры с князем Андреем.

Тем не менее Николай все чаще вспоминает осень в Отрадном с походами за грибами и охотой, зиму с рождественскими праздниками и, конечно же, думает о радостях, которые обещает любовь верной Сони. «Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе»[150]. «Но теперь… я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству, – пишет он Соне. – Но – это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и все любим тобою, я брошу все и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди»[151].

Не кажется ли и вам, что он признается в любви… как бы по обязанности? И не может ли это говорить о том, что Николай, возможно, не так уверен в своих чувствах к кузине Соне, как ему кажется? Мать уже некоторое время умоляет его забыть о юношеском обещании, данном бедной бесприданнице Соне, и влюбиться в богатую женщину, которая могла бы помочь вытащить Ростовых из становящихся все более серьезными финансовых проблем. Она действует из лучших побуждений, но, разумеется, не помогает ему прояснить ситуацию.

Да и полковая жизнь не так проста, как казалось когда-то Николаю. Молодой человек, который семь лет назад хвастался своими героическими подвигами в битве при Шенграбене, теперь с изумлением слушает помпезный рассказ офицера с двойными усами, Здржинского, о недавних подвигах генерала Раевского, который в показном порыве якобы храбрости повел двух своих сыновей на плотину под интенсивным обстрелом. Эта живописная история доблести – именно такая, какую некогда сам Николай с удовольствием бы и выслушал, и рассказал; однако теперь он испытывает только… стыд.

Николай достаточно повидал на войне, чтобы знать, что все подобные истории приукрашивают реальность, если не откровенно лгут о том, что на самом деле происходит под огнем. Во-первых, думает он, сражения настолько хаотичны, что никто, кроме нескольких десятков человек, не заметил бы сыновей Раевского, да и судьба отечества почти не зависела от того, будет ли взята именно эта плотина. Так в чем же был смысл действий Раевского, принесшего такую неоправданную жертву? «Я бы не только Петю-брата не повел бы, но и Ильина даже, этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту»[152], – думает Ростов.

Николай начинает мыслить не столько как дерзкий молодой боец, сколько как его отец, который еще в 1805 году испытывал такие же сомнения в связи с отъездом старшего сына на фронт. Но, подобно графу Ростову, слушавшему патриотическую чушь Николая с поджатыми губами, Николай знает также, что рассказ Здржинского, который почти наверняка является чушью, «содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем»[153].

После долгой июльской ночной игры в карты и флирта с пухлой немкой, женой полкового врача, Николай и его подчиненные получают известия о бое, предстоящем в соседнем местечке Островне. Когда солнце только начинает всходить, они прибывают на поле, где уже выстроились колонны французских и русских войск и слышится треск ленивой перестрелки. Позже, когда бой начинает разгораться и пули свистят и свистят мимо, Николай едва сдерживает радость. «Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. <…> Ростов как на травлю смотрел на то, что делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно»[154].

– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем…

– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…[155]

Николай прерывает разговор, пришпоривает лошадь и бросается в атаку. Когда вокруг начинают свистеть пули, его охватывает знакомый охотничий трепет убийства: «Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая»[156]. Николай дает волю лошади и, как только беспорядочная группа французских войск внезапно меняет направление и скачет прочь, выбирает цель и устремляется к ней. Когда лошадь Николая врезалась в круп серой лошади, несущей его предполагаемую добычу, он «сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу[157]. Тот упал на землю, не столько от удара сабли, сколько от столкновения лошадей и ужаса. Ростов «отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил»[158]. Николай делает то, чего никогда раньше не делал в пылу сражения. Он останавливается. Он смотрит. И вот что видит:

Драгунский французский офицер… cморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends![159]»[160]

Иными словами, Николай видит человека – мальчика-подростка, ровесника своего брата Пети и своего подопечного Ильина.

В любом другом случае Николай должен бы был быть в восторге от того, что с ним происходит далее: его вызывает командир и сообщает, что вместо наказания за нападение без приказа его собираются представить к Георгиевскому кресту. Но что-то продолжает его мучить: «Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, все не то! – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее»[161].

Этот порывистый гусар, некогда выпаливший за обеденным столом, что «русские должны умирать или побеждать»[162], внезапно обнаруживает еще одну возможность, которую никогда раньше не рассматривал: что русские способны также испытывать сострадание к врагу – чувство милосердия, которое может вспыхнуть столь же мощно и внезапно, как инстинкт убийства в пылу битвы. Мог ли Николай даже представить себе, что будет испытывать сострадание и жалость? Ведь он только задел молодого француза – если бы вонзил в него саблю со всей силой, то наверняка убил бы. Два дня Николай был молчалив и задумчив.

Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше нашего боятся! – думал он. – Так только-то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»[163]

Но мы прекрасно понимаем: по его затаенным представлениям о том, что значит быть героем, защищать отечество, убить другого человека в битве, только что нанесен смертельный удар. Конечно, Николай переживал подобные моменты разочарования и раньше – например, когда его отчитывали за то, что он в присутствии других офицеров разоблачил укравшего кошелек вора Телянина, или когда, будучи ранен, сидел у костра после битвы при Шенграбене, или когда был свидетелем обескураживающего подписания договора Александром I и Наполеоном в Тильзите. Но если в Тильзите Николай подавил разочарование, напившись и размахивая кулаками в столовой с криком «Наше дело – исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и все»[164], то теперь, примерно пять лет спустя, он понимает, что бывают случаи, когда солдату следует воздержаться от режущих и рубящих ударов, найти время обдумать свои действия и, возможно, всего за долю секунды принять решение не делать ничего. Для Николая это совершенно новая парадигма.

В своей статье «Для чего люди одурманиваются?», опубликованной в 1891 году в качестве предисловия к книге П. С. Алексеева «О пьянстве», Толстой пишет следующее:

…Истинная жизнь начинается там, где начинается чуть-чуть, там, где происходят кажущиеся нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные изменения{105}.

Тот факт, что Толстой формулирует эту мысль в статье об алкогольной зависимости, весьма значим. Сила, необходимая для преодоления зависимости, наиболее ярко проявляется в первый момент, когда человек испытывает желание закурить или приложиться к бутылке. Если вы не сопротивляетесь в эту секунду, значит, вы страдаете зависимостью. Если Николай предстает своего рода наркоманом, чьим наркотиком является бой, значит, он преодолевает свою зависимость в ту секунду, когда колеблется, прежде чем вонзить саблю в грудь молодого француза с дырочкой на подбородке. Этот поступок, говорит Толстой, не проявление отваги на поле боя, с которым обычно связывают мужество. Это решающий шаг в ходе трансформации персонажа, который проходит путь от юношеских представлений о героизме к подлинному человеческому мужеству. Человек, который раньше думал, что быть храбрым – значит убивать французов в бою так же бездумно, как убивают волков на охоте, теперь понимает, что настоящее мужество проявляется в сострадании и выдержке.

Значит ли это, что Николай становится этаким христианским моралистом, пацифистом, каким стал Толстой в последние годы жизни? Отнюдь нет. Не теряя способности откликаться на зов жизненных сил, Николай фактически обретает способность направлять их в иное русло, использовать более разнообразными и тонкими способами, чем раньше. Различие между состоянием Николая во время битвы при Островне и восторгом, который он испытывает, например, охотясь на волка, или экстазом, вызванным пением Наташи, заключается в том, что теперь он может выбирать, как использовать переполняющую его витальную энергию. Слушая пение сестры, он делает это лишь постфактум, когда возвращается в реальность и размышляет о том, как рассказать отцу о проигранных деньгах. В сцене охоты это происходит уже после охоты, когда он может спокойно обдумать случившееся за день. Но при столкновении с французом Николай делает выбор в пылу битвы, в момент, когда острые ощущения, вызванные преследованием врага, казалось бы, полностью овладели им. Он ощущает мощный прилив свойственной ему энергии, но направляет ее в конструктивное, жизнеутверждающее русло.

Теолог Пауль Тиллих[165] считал такую интеграцию витальности с нравственностью одним из проявлений мужества. «Чистая витальность в человеке, – писал Тиллих в своей знаменитой книге «Мужество быть», – никогда не бывает чистой, но всегда искажена, потому что жизненная сила человека – это его свобода и духовность, объединяющая витальность и интенциональность»{106}. Но такого рода мужество встречается редко (особенно в трудные времена) – Тиллих хорошо это знал. Он жил в нацистской Германии, пока в 1933 году его не экстрадировали за то, что находился в оппозиции режиму, и на собственном опыте Тиллих убедился, что чистая витальность «будучи использована демагогами, может породить варварский идеал мужества»{107}. Толстой, который и сам был не чужд демагогии, в «Войне и мире» показывает множество примеров этого явления.

То, как Николай поступил с молодым голубоглазым французом, можно сравнить, например, с тем, как московский губернатор Ростопчин через несколько недель поступил с совсем юным русским политзаключенным Верещагиным, обвиняемым в распространении профранцузских брошюр. Боясь потерять контроль над городом и обозленный тем, что решение покинуть Москву было принято без его согласия, Ростопчин вымещает свое недовольство, подстрекая толпу забить Верещагина до смерти: «Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю!»[166] Толпа, готовая подчиниться, дико ревет, убивает юношу и смыкается над окровавленным трупом. Ростопчин, похолодевший от ужаса из-за содеянного им, спасается в карете, утешая себя мыслью, что сделал это не ради себя: «Мысль эта есть le bien publique, благо других людей»[167]. Это, конечно, чепуха, ибо он действовал от отчаяния – его воля не просто отключилась, но, видимо, грозила и вовсе покинуть его. И все же, отчаянно пытаясь удержать свою быстро ослабевающую власть, Ростопчин отказывается от той власти, которой у него никто отнять не может: от способности в решающий момент выбирать добро, а не зло. А Николай Ростов в пылу битвы не теряет эту способность, а значит, и эту власть.

Через месяц после Островны, накануне Бородинского сражения, Николай со своим ординарцем Лаврушкой и с Ильиным делает вылазку вблизи позиций противника. Будучи вдумчивым командиром, Ростов хочет воспользоваться ненадолго открывшимся окном возможностей, прежде чем французы приблизятся; он надеется найти провиант и, может быть, даже нескольких красивых девушек для своих оборванных солдат. Но вылазка неожиданно начинает играть совершенно другую роль, когда отважные вояки оказываются в Богучарове, в загородном поместье богатой дворянской семьи. Там они встречают перепуганную княжну, у которой недавно умер отец, а бунтующие крестьяне, ошибочно полагая, что барыня намерена отдать их французам, распрягли ее лошадей и не дают покинуть поместье. Николай не сразу узнает, что имение принадлежало покойному князю Болконскому и что молодая женщина, удерживаемая в доме против воли, – не кто иная, как княжна Марья Болконская, сестра бывшего жениха Наташи, князя Андрея.

«Да уж!» – восклицает один студент, не очень верящий в возможность столь маловероятной встречи.

«Дайте передохнуть!» – кричит другой.

«Эх вы, маловеры! – отвечаю я. – Я хочу сказать, что такие совпадения иногда все-таки случаются, не так ли? Вы живете своей жизнью и вдруг встречаете знакомого вашего друга, которого давно не видели, или происходит другая совершенно неожиданная встреча, способная изменить вашу жизнь. Конечно, вы можете не сразу понять это, и тогда возникает резонный вопрос: как вы реагируете на такую встречу, когда она случается?»

Вот как реагирует Николай. Осознав серьезность ситуации, он немедленно спешивается и бежит к усадьбе, чтобы повидать княжну, которая, увидав знакомое русское лицо и узнав в Николае человека своего круга, смотрит на него «глубоким и лучистым»[168] взглядом, который трогает спасшего ее молодого офицера. «Ростову тотчас же представилось что-то романическое в этой встрече. “Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда! – думал Ростов, слушая ее и глядя на нее. – И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!” – думал он, слушая ее робкий рассказ»[169].

Его реакция наверняка вызовет у читателя улыбку. Но если улыбка перерастает в ироничную, циничную ухмылку, какую я нередко видел, значит, читатель не понял мысль Толстого. «[Герои] считают себя героями? – немного удивляется один славист, настроенный в отношении этой сцены скептически. – В очень застенчивом [Николае] есть что-то пародийное»{108}. Может быть, и так; однако какую бы романтическую трактовку ни пытался дать Николай этой удивительной встрече с княжной Марьей, трактовка эта не так важна для Толстого, как его, Николая, и наша способность осознавать значимость момента. Дело в том, что эта встреча, как мы вскоре увидим, судьбоносна, а взаимная симпатия этих двух молодых людей не просто романтическая чепуха. Она реальна – столь же реальна, как глубокий и лучистый взгляд, который заставляет Николая забыть некрасивость лица княжны Марьи, как и слезы, подступившие к его глазам, когда он узнает, что все это случилось с девушкой на следующий день после смерти отца:

– Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность, – сказал Ростов, вставая. – Извольте ехать, и я отвечаю вам своей честью, что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, – и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери[170].

Немного чересчур? Пусть так. Но самое интересное в этом светском знакомстве – то, что оно показывает, насколько естественна утонченность чувств молодых людей. В отличие от аристократических любезностей, этих неискренних выражений учтивости, которыми обмениваются другие персонажи романа – представители высшего общества – во многих сценах в светских гостиных, высокие чувства Николая здесь действительно высоки и совершенно искренни. Его уважительный тон должен показать, что, какой бы честью для него ни было знакомство с княжной Марьей, он не намерен использовать ее горе для сближения с ней. И все же близость, к его удивлению, – это именно то, что он чувствует.

Оставив княжну Марью, Ростов возвращается в деревню, где всего долю секунды обдумывает свои действия. Первым делом он желает узнать, кто староста в имении княжны Марьи. Когда крестьянин Карп дерзко спрашивает, на что это барину, Николай отвечает хуком справа, так что «шапка слетела с него [Карпа] и голова мотнулась набок»[171]. Гнев Николая силен, наглый мужик наказан, и Николай приказывает его связать. За это с готовностью берутся двое крестьян, распоясавшихся, чтобы вязать Карпа. Только тогда наконец выступает из толпы староста Дрон, с лицом бледным и хмурым. Крестьяне, вдруг осознавшие свою вину, расходятся по домам. Бунт подавлен. Через час все уже снова заняты работой – бодро грузят хозяйские вещи на подводы. Что же только что произошло?

Возможно, конечно, что крестьяне просто блефовали. Но столь же возможно, что они видят в Николае человека, похожего на их покойного барина, старого князя Болконского, который при всех недостатках обладал и твердой решимостью, и твердыми представлениями о нравственности – двумя качествами, совершенно необходимыми в это полное хаоса время. Какими бы ни были мотивы крестьян, Николаю удается убедить их, что враг близко и в такое время нельзя держать в заложницах безупречную, способную только на добрые поступки барыню, которая к тому же только что потеряла отца и вот-вот потеряет все остальное, если они не уберутся по домам, да побыстрее. Еще прежде чем Николай успевает пустить в ход кулаки, управляющий Алпатыч и другие мужики чувствуют: что бы он ни делал, все у него получится.

Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо[172].

Николай не думает о том, чтобы стать героем или спасителем, или даже о том, каковы будут последствия его решительных действий. Он просто видит молодую женщину, которая нуждается в помощи, видит проблему, которую нужно решить, и, забыв о своих интересах, бесстрашно действует соответствующим образом. По мнению Толстого, его действия достигают цели потому, что не основаны на расчете. Они спонтанны. «Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, – пишет Толстой далее в романе, – и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью»[173].

Если мгновенное решение Николая не действовать на поле боя в Островне, как и его мгновенное решение действовать в Богучарове, является поступком более результативным, искренним и мужественным, чем все, что он сделал до этого момента, то потому только, что он больше не пытается вести себя как герой. Именно так может поступить любой из нас. Герой в представлении Толстого – чаще всего обыкновенный человек, совершающий необычные поступки, которых требуют обстоятельства, в которых он оказался.

Для многих ветеранов войны 1812 года такое понимание героизма не было, скажем так, достаточно героическим. Князь Петр Вяземский, участвовавший в той войне солдатом и затем оказавший значительное влияние на российскую культуру 1860-х годов, обвинял автора «Войны и мира» в нигилизме и приверженности «нетовщине», объявив Толстого «историческим прекращателем»{109}. Он и другие ветераны сочли роман откровенно кощунственным, потому что в нем высмеивались российское командование, присутствовали тривиальные и ненужные подробности повседневной жизни офицеров, а также потому, что война 1812 года изображается здесь как одно гигантское стечение обстоятельств, выходящих за рамки человеческого планирования и понимания. Работавшего в 1860-е годы филолога и историка церкви Авраама Норова[174], который молодым офицером сражался под Бородином и потерял ногу, особенно обидел толстовский образ главнокомандующего русской армией Кутузова: тот накануне Бородинского сражения занят чтением дешевого французского романа.

До Бородина, под Бородином и после него, мы все, от Кутузова до последнего подпоручика артиллерии, каким был я, горели одним высоким и священным огнем любви к Отечеству… И я не знаю, как посмотрели бы товарищи на того из нас, кто бы в числе своих вещей дерзнул тогда иметь книгу для легкого чтения, да еще французскую, вроде романов Жанлис{110}.

Современник Толстого критик Николай Страхов возражал ветеранам, утверждая, что у Толстого героизм русских изображен гораздо более вдохновенно, чем у великого множества напрочь забытых «патриотических» писателей его времени, потому что автору «Войны и мира» удалось показать своих персонажей живыми людьми со свойственными им недостатками – людьми, которых узнает любой читатель; и все же в этих людях в самых невероятных обстоятельствах вспыхивает «искра героизма»{111}. Вовсе не очерняя силу и благородство русского духа, непоколебимый реализм Толстого фактически позволяет этим качествам показаться перед нами «с одинаковою отчетливостию и правдивостию»{112}.

Разумеется, я согласен со Страховым и рискну предположить, что действия Николая в Богучарове – убедительное доказательство правильности этой точки зрения. Очевидно, что Николаю очень трудно сдерживать гнев, а свойственный ему стиль управления чреват неприятностями с сослуживцами и начальством. И все же ему удается руководить людьми в тот исторический момент, когда многие, по мнению Толстого, самые известные, прославленные представители власти демонстрируют, что они столь же неэффективны, сколь и высокомерны. Может быть, это значит, что для того, чтобы быть русским патриотом, вовсе не обязательно гореть священным огнем патриотизма, свято чтить свой солдатский долг или отказываться от чтения французских романов накануне важного сражения; возможно, вполне достаточно полностью принимать происходящее вокруг и отвечать мягкой силой и стремлением поступать правильно. Раньше Николай много говорил о чести, долге и отечестве, и это всегда звучало наивно и хвастливо. А в Богучарове он говорит мало. Он просто действует – да, не всегда владея собой, пуская в ход кулаки и все такое, но в итоге спасает жизнь женщине, которая вскоре станет его женой. Это ли не пример бессознательной деятельности, приносящей плоды – в буквальном смысле?

Примерно через неделю после эпизода в Богучарове Николая отправляют в Воронеж для переформирования дивизии. Там он наслаждается своим положением знаменитости местного масштаба, а также вполне невинным флиртом с очаровательной голубоглазой губернаторшей. Иными словами, Николай – это Николай. Но угадайте, кто в это время гостит в Воронеже у тетки? Бинго!

Когда губернаторша предлагает устроить встречу бравого командира эскадрона с недавно спасенной им княжной, Николай почему-то чувствует себя обязанным излить душу этой почти незнакомой женщине. Доверяя ей как своей матери, он сообщает самозваной свахе, что действительно увлекся княжной, но никогда не сможет жениться на ней из-за своего давнего обещания Соне. Позже он будет ругать себя за этот разговор в «порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности», но в конце концов поймет, что эта откровенность «имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия»[175]. Его признание вызывает бурную реакцию губернаторши:

– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папá очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.

Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы[176].

Странная реакция для человека, который не раз ссорился с матерью по этому поводу. Но это было до событий 1812 года, до встречи в Богучарове. Мир стремительно меняется, меняется и Николай. Возражения губернаторши лишь усиливают его растущие подозрения, что в планах женитьбы на Соне есть нечто столь же ошибочное, сколь нечто необъяснимо правильное есть в симпатии к княжне Марье.

Сомнения, которые гнетут Николая в течение нескольких недель в Воронеже, полностью рассеиваются, когда он видит, как княжна Марья во время церковной службы молится за русское войско. И «не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви»[177], Николай подходит к княжне и выражает искреннее сочувствие горю в связи с ранением ее брата, князя Андрея, о чем она лишь недавно узнала из газет. «Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия»; Николай смотрит на княжну Марью и с трепетом осознаёт, что «именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность»[178]. Княжна Марья пробуждает в нем его порывы, о существовании которых он даже не подозревал, и помогает по-новому взглянуть на старые истины, которые, как он думал, давно ему известны:

С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.

Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно[179].

Тронутый встречей с княжной Марьей в церкви, Николай возвращается в свою квартиру в Воронеже и делает то, что, как мы знаем, делал еще в одной сцене романа: молится – только на сей раз не о том, чтобы выскочил волк, а о том, чтобы найти выход из мучительного, затруднительного положения. «Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. <…> Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться»[180]. В этот момент вбегает его денщик Лаврушка и приносит почту. В числе прочего там письмо от Сони, дарующее Николаю ту самую свободу, о которой он только что молился! Удивленный тем, как скоро Бог ответил на его молитву, ошеломленный Николай подозревает, что это была вовсе не рука Божья, а чистая случайность.

Так что же это было?

Уже в следующей главе Толстой раскрывает обстоятельства, в которых Соня написала это письмо. Когда она вместе с Ростовыми уезжает из Москвы, графиня все более настойчиво убеждает ее проявить уважение к семье, которая ее воспитала, освободив бедного Николая от матримониальных обязательств. Соня, совершенно подавленная, тем не менее находит некоторое утешение в том, что князь Андрей, по-видимому, идет на поправку и его отношения с Наташей могут возобновиться. Если же их помолвка будет возобновлена, и они поженятся, то, полагает Соня, княжна Марья, о встрече Николая с которой она только что узнала из его последнего письма, не сможет выйти замуж за ее возлюбленного (в то время брак между шурином и золовкой был запрещен церковью). И вот «со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая»[181]. В такие моменты Соню трудно любить. Но дело в том, что она непреднамеренно, помимо воли, делает доброе дело. Ее расчет на выздоровление князя Андрея оказался ошибочным, и не совсем искреннее письмо тоже было ошибкой, в результате Соня способствовала сближению Николая и княжны Марьи. «…Благодаря этому письму, – сообщает Толстой, – Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения»[182].

Одна случайность здесь, другая там – и очень скоро все это становится чем-то похожим на судьбу, не так ли? Но важнее всего то, как Николай реагирует на многочисленные случайности. Если бы он вел себя не так, как в Богучарове, не признался бы внезапно губернаторше в своей симпатии к княжне Марье, не подошел бы к последней в церкви, не был бы честен с самим собой во время молитвы, думая о своем отношении к Соне, вполне возможно, что совокупность случайных совпадений так и осталась бы совокупностью случайностей. Судьба как фатум, по мнению Толстого, – это то, что с нами случается; а судьба как неизбежный ход событий – это то, что мы делаем со всем этим. Значит, оставаясь открытыми для жизни, каждый раз отвечая на ее вызовы искренне, ничего не утаивая, Николай постепенно превращает все эти случайности в судьбу как неизбежный ход событий.

Более абстрактно Толстой формулирует эту мысль во второй части эпилога, где разграничивает понятия свободы и воли. Свобода, утверждает он, – это иллюзия; наша жизнь неизбежно зависит от множества сил, находящихся за пределами нашего контроля и понимания. Однако мы можем выбирать, как отстаивать свою волю в каждый данный момент, и тем самым бессознательно воплощать в жизнь более масштабный, скрытый замысел, частью которого является наша жизнь. «Человек сознательно живет для себя, – пишет Толстой, – но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей»[183].

Для читателей XIX века, увлеченных возвеличиванием героев всех мастей, такое переосмысление концепции мужества было непривычным. Впрочем, в том, как русские победили французов в 1812 году, тоже не было ничего привычного. Точно так же, как Николай обуздывает бурлящие силы перемен, происходящих вокруг, и раз за разом творит свою личную судьбу, Россия получает от французов один удар за другим, но заставляет эту агрессивную энергию действовать в своих интересах. Именно сравнительная отсталость и слабость державы, столь непохожей на своего негибкого и агрессивного европейского врага, позволяют России не только одержать победу, но и превратить пертурбации 1812 года в предпосылку пробуждения национального самосознания. Нечто похожее происходит и с Николаем, демонстрирующим в итоге удивительное мужество, которого никто не мог предположить в нем в начале романа.

Более чем через год в Москве Николай снова встречает княжну Марью. На дворе зима 1813 года. Ситуация в семье Ростовых остается тяжелой, но Николая возмущает мысль о женитьбе на богатой наследнице. Родные же убеждают его сделать именно это. Поэтому, когда княжна Марья заходит к нему в маленькую квартирку, которую Ростовы теперь вынуждены снимать, Николай, понятно, смущен, держится отстраненно и даже холодно. Княжна Марья уходит с уверенностью, что Николай вообще никогда ей не нравился. Но другой, более мудрый, понимающий внутренний голос говорит, что Николай что-то скрывает. Через полтора месяца, в середине зимы, они встречаются снова. Поначалу Николай держится так же холодно и равнодушно. Но вдруг что-то происходит. Как бы ни пытался он за напускной холодностью скрыть подлинные чувства, они внезапно прорываются в ходе напряженного, типично толстовского диалога, который стоит процитировать полностью. Начинает его княжна Марья:

– Я думала, что вы позволите мне сказать вам это, – сказала она. – Мы так сблизились с вами… и с вашим семейством, и я думала, что вы не почтете неуместным мое участие; но я ошиблась, – сказала она. Голос ее вдруг дрогнул. – Я не знаю почему, – продолжала она, оправившись, – вы прежде были другой и…

– Есть тысячи причин почему (он сделал особое ударение на слово почему). Благодарю вас, княжна, – сказал он тихо. – Иногда тяжело.

«Так вот отчего! Вот отчего! – говорил внутренний голос в душе княжны Марьи. – Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, твердую, самоотверженную душу, – говорила она себе. – Да, он теперь беден, а я богата… Да, только от этого… Да, если б этого не было…»

И, вспоминая прежнюю его нежность и теперь глядя на его доброе и грустное лицо, она вдруг поняла причину его холодности.

– Почему же, граф, почему? – вдруг почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. – Почему, скажите мне? Вы должны сказать. – Он молчал. – Я не знаю, граф, вашего почему, – продолжала она. – Но мне тяжело, мне… Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. – У нее слезы были в глазах и в голосе. – У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря… Извините меня, прощайте. – Она вдруг заплакала и пошла из комнаты.

– Княжна! постойте, ради Бога, – вскрикнул он, стараясь остановить ее. – Княжна!

Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным[184].

Что, если бы Николай не переступил через свою гордость? Что, если бы княжна Марья не побоялась стать уязвимой? Преодолевая свои страхи, молодые люди в одно мимолетное мгновение изменяют судьбу. Но их мужество простирается еще дальше – ведь для того, чтобы в этот момент все сложилось так, как сложилось, и Николай, и княжна Марья должны были быть готовы сломать рамки прежних предубеждений и принять новые возможности, которые даровала им жизнь. Княжна Марья теперь понимает, что, не отрекаясь от земных радостей брака и семейной жизни, сможет жить той полной духовной жизнью, мечту о которой лелеяла. Николай, со своей стороны, обнаруживает, что может исполнить свой долг перед почти разоренной семьей и при этом жениться на женщине, которую искренне любит, – может одновременно быть и человеком чести, и человеком, который остается верным своим желаниям и потребностям. Можете себе представить? До событий 1812 года наверняка не мог бы.

Уже после женитьбы на княжне Марье и смерти отца Николай примет еще одно из своих, казалось бы, спонтанных решений, игнорируя призывы родных и друзей отказаться от имения покойного отца, чтобы не взваливать на свои плечи бремя огромных долгов. Он принимает на себя долги и изыскивает необходимые средства, поступая на государственную службу и одалживая деньги где только можно. Для отчаянно гордого и независимого Николая это то же самое, что просить милостыню на улице. Но, подавив аристократическую гордость и став одним из тех продажных «дипломатов», которых он всегда ненавидел, Николай парадоксальным образом показывает, что он именно такой аристократ, каким всегда хотел быть. Вскоре он учится успешно управлять недвижимостью, и за три года ему удается скопить достаточно денег, чтобы не только покрыть все долги отца, но и приобрести еще одно небольшое имение. Именно новообретенный прагматизм Николая в сочетании с остатками юношеской порывистости позволяет ему воплотить в жизнь мечту, которую он лелеял с детства: стать мужчиной.

И должно быть, потому, что Николай не позволял себе мысли о том, что он делает что-нибудь для других, для добродетели, – все, что он делал, было плодотворно: состояние его быстро увеличивалось; соседние мужики приходили просить его, чтобы он купил их, и долго после его смерти в народе хранилась набожная память об его управлении. «Хозяин был… Наперед мужицкое, а потом свое. Ну и потачки не давал. Одно слово – хозяин!»[185]

«Древние, – пишет Толстой, – оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла»[186]. А какая история имеет смысл? Та, которую Толстой показывает в «Войне и мире», – история, в которой мужество не дар богов избранным, но качество, которое может проявиться в любом человеке когда угодно и где угодно. На самом деле это не облегчает, а делает тяжелее бремя лежащей на нас ответственности, напоминая о том, что, какой бы враг ни вторгся в пределы отечества, какая бы жестокость ни окружала нас, какие бы страхи и сомнения ни терзали, у нас всегда есть выбор: спрятать, подобно страусам, голову в песок – в непредсказуемые, находящиеся в вечном движении зыбучие пески перемен – или на каждом крошечном клочке земли, по которой мы ступаем, строить маленькие песочные замки – замки, полные добра и смысла.