Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю.

Несколько лет назад, когда я был в Москве, душным августовским днем зазвонил телефон, и я узнал глубокий, с кокетливой хрипотцой голос моего друга – актера, немолодого, но импозантного мужчины. Это был Владлен (от Владимир Ленин; такое имя было модным в советскую эпоху). Вот кто прекрасно знал, что значит «проживание момента», о котором писал Толстой! Кроме того, Владлен имел склонность к непристойным шуткам. Как и многие другие кинозвезды советской эпохи, он и в свои 78 лет был поразительно привлекателен и, сказать правду, не понаслышке знал, что такое проблемы в семье. Он не любил терять времени и всегда сразу переходил к делу. «Так кто же, по-твоему, был прав тогда, – без всякого вступления спросил он, – Соня или Толстой?»

Я, конечно, понимал, чтó он имеет в виду. В безбрежном океане преданий о семействе Толстых, с которыми знакомы практически все жители России (а после выхода на экраны фильма «Последнее воскресение»[114] и многие американцы), одно из наиболее популярных – сага о браке Толстого, который не всегда был, скажем так, примером безоблачного семейного счастья. Когда Толстой и его жена в кругу семьи и друзей отмечали 25-ю годовщину свадьбы, их старый знакомый предложил тост за счастливый брак. Толстой на это заметил, что могло быть лучше{85}. Эти слова, естественно, больно ранили Софью; Толстой не должен был так говорить. Но, к сожалению, это была правда.

В последние 20 лет жизни Толстой замучил жену строгими, даже жесткими требованиями, безрассудными решениями, непрактичностью, оскорблениями и угрозами уйти от нее (что в 1910 году и сделал). Как Владлен оценивал их отношения? «Она была для него занозой в заднице, вот он ее и бросил».

Возможно. Но пока Толстой в последние годы жизни обличал пороки капитализма, Русской православной церкви и института частной собственности, именно его жена заботилась о том, чтобы сохранить дом в Ясной Поляне и чтобы у детей были еда, одежда и будущее. В частности, для того чтобы семья получала доход от сочинений Толстого, Софья основала издательский бизнес – муж эту затею не одобрял, он считал, что получать деньги за его произведения безнравственно. Супруги ссорились по любому поводу – от владения авторскими правами до образования детей.

Одна из самых душераздирающих сцен разыгралась примерно за неделю до Рождества 1885 года. Толстой явился к жене, занятой издательскими делами, и сообщил, что желает развестись с ней, что не может больше так жить и собирается уехать в Париж или в Америку.

«Что случилось?» – ахнула Софья.

«Ничего, просто нельзя нагружать повозку до бесконечности, – рано или поздно лошадь не сможет везти ее, и повозка остановится»{86}, – ответил Толстой.

Что именно грузила Софья в повозку, было не совсем ясно, но когда супруг заметил, что там, где она, воздух отравлен, она решила, что с нее довольно, достала чемодан и начала собирать вещи. Толстой разрыдался и стал умолять ее остаться. Четверо детей – Таня, Илья, Лева и Маша – смотрели на происходящее с ужасом.

Рассказывая в письме к сестре про этот вечер, Софья жаловалась, что сходит с ума, что постоянно думает о том, чтó на этот раз сделала не так. Ей придется думать об этом и после. Примерно 25 лет спустя, 28 октября 1910 года, она проснулась и обнаружила записку, которую супруг написал ей ночью:

Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в к[отор]ых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши после[дние] дни своей жизни.

Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной{87}.

Ладно, давайте посмотрим правде в глаза: гений, создавший «Войну и мир»; мыслитель, чьи идеи вдохновили сотни тысяч, если не миллионы, людей; писатель, которым я восхищаюсь вот уже почти 25 лет, вполне способен был быть… полной задницей. Более того, этот человек, подаривший мировой литературе самые прекрасные сцены любовной близости, несомненно, был одним из самых сложных в любви мужчин, которые когда-либо рождались на свет.

Читая дневники 20-летнего Толстого, мы видим обескураживающий портрет писателя. Этот разочарованный молодой человек жаждет любви, но остро осознаёт, что ему не хватает способности ни давать, ни принимать любовь. Несколько месяцев он переписывается с дочерью соседского помещика Валерией Арсеньевой, рассматривая ее как потенциальную будущую жену. «И действительно, главное чувство, которое я имею к вам, – признавался он в одном из писем, – это еще не любовь, а страстное желание любить вас изо всех сил»{88}. Это письмо положило конец их отношениям. Толстой все-таки обрел супругу – правда, в день свадьбы, шесть лет спустя, в 1862 году, 32-летний жених без предупреждения явился в дом Сони, чтобы дать ей последнюю возможность изменить свое решение, если только она не твердо, не полностью уверена, что любит его. Напуганная такой горячностью, Соня всерьез задумалась о том, стоит ли принимать его предложение. И кто мог бы обвинить ее? Она получила наглядное представление о черте Толстого, которая в будущем причинит ей столько огорчений: если называть вещи своими именами – о его ярко выраженном нарциссизме, проявляющемся в желании сохранять контроль над своей эмоциональной вселенной в сочетании с потребностью быть уверенным в том, что он любит и что его самого любят и принимают полностью.

Невеста Толстого Соня (Софья Андреевна Берс), 1862 г.

И все же я бы сказал, что, несмотря на все его недостатки, проявляющиеся в сфере любви, – а может быть, даже благодаря им, – Толстому было что сказать читателям на эту тему, независимо от того, влюбляемся ли мы или расстаемся, пристрастились ли к любви или устали от нее или даже если мы вообще никогда не любили и не понимаем, из-за чего вся эта шумиха. При этом нам придется дистанцироваться от большей части написанного им после духовного кризиса 1869 года и, чтобы понять то, что Толстой знал о любви, сосредоточиться на «Войне и мире» – книге, написанной в то время, когда он, все еще влюбленный, излагал самые обнадеживающие и, более того, удивительно реалистичные (с его точки зрения) взгляды на этот предмет.

Первые годы брака Толстого не назовешь райским блаженством. Они были столь же мучительными, сколь и волнующими; то обстоятельство, что Лев и Соня открыто читали дневники друг друга, не способствовало налаживанию отношений. «Мы недавно почувствовали, что страшно наше счастье»{89}, – признавался Толстой в дневнике, Соня же узнала о добрачных связях похотливого мужа, а также о его неукротимых сексуальных аппетитах гораздо больше, чем могла вынести чистая 18-летняя девушка, молодая жена. Даже ранние произведения Толстого были поводом для беспокойства: «Читала начала его сочинений, и везде, где любовь, где женщины, мне гадко, тяжело, я бы все, все сожгла», – писала Соня, прочитав чувственные строки в одном из ранних произведений Толстого. «Пусть нигде не напомнится мне его прошедшее, – продолжила она и признавалась: – Если б я могла и его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием»{90}.

Читая это и другие столь же пугающие признания в дневнике своей юной жены, Толстой задавался вопросом, не совершил ли он роковую ошибку. «Ужасно, страшно, бессмысленно связать свое счастье с матерьяльными условиями – жена, дети, здоровье, богатство. Юродивый прав»{91}, – писал он в дневнике в июне 1863 года, через год после женитьбы. Однако в глубине души Толстой знал, сколь много дала ему Соня, и, не будучи ни святым, ни глупцом, решил связать свою судьбу с женщиной, о которой писал: «Она так невозможно чиста и хороша и цельна для меня»{92} – и которой предстояло вскоре стать матерью и родить 13 детей. Однако сомнения не исчезли полностью. Не прекратились и проявления нарциссической холодности, но вместо того, чтобы прорабатывать эти проблемы с психотерапевтом, как люди делают сегодня, Толстой сделал то, что на его месте сделал бы любой уважающий себя русский романист XIX века: предоставил решать эти проблемы героям своих произведений.

«Никогда, никогда не женись, мой друг[115], – советует Пьеру состоящий в несчастливом браке 27-летний князь Андрей в начале романа. – Свяжи себя с женщиной – и, как скованный колодник, теряешь всякую свободу»[116]. Пьер игнорирует совет друга и в конце романа находит удовлетворение в несовершенных узах брака и семейной жизни, а также учится тому, чего князь Андрей никогда не умел: принимать людей такими, какие они есть, а не такими, какими он бы хотел, чтобы они были.

Князь Андрей – хороший и благородный человек, но, в отличие от Пьера, не способен долго проявлять свои чувства. Ну да, внутри у него все кипит, за внешней ледяной холодностью и горькой усмешкой скрывается вулкан страстей. Как и отец, он возводит глухую стену между собой и окружающими, хотя отчаянно хочет любить и быть любимым. Разрываясь между колоссальными амбициями и отчаянным желанием уйти от мелочей жизни, этот человек с его невероятно высокими ожиданиями стремится к идеалу женственности, но, к несчастью, не способен любить живую женщину. Грустно, но именно так он воспринимает жизнь.

Спустя два года после приезда Пьера в Богучарово князь Андрей все еще живет в деревне, с успехом проводя в своем имении те самые реформы, которые пытался, но не смог внедрить Пьер. Но, увы, делает это отстраненно, без души – духовное просветление, которое он испытал, когда плыл на пароме с Пьером, давно осталось в прошлом. Весной 1809 года погруженный в мрачные чувства князь отправляется в свои рязанские имения, чтобы обсудить дела с губернским предводителем дворянства, неким графом Ильей Ростовым. Грустный, озабоченный деловыми соображениями, князь Андрей подъезжает к даче Ростовых в Отрадном – название само по себе напоминает о радости. Внезапно перед его коляской перебегают дорогу несколько девушек. Князь буквально выдернут из состояния мрачной сосредоточенности на самом себе: его поразила одна из девушек – 16-летняя, черноволосая, «очень тоненькая, странно-тоненькая»[117]. Однако ощущает он не радость, светящуюся в ее смеющемся лице, в этих прекрасных прядях волос, весело выбивающихся из-под белого платка, а скорее острую боль. Его увлечение погасло, едва вспыхнув, от раздражения, вызванного осознанием того, что «эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой-то своей отдельной, – верно, глупою – но веселой и счастливой жизнию»[118].

«“И опять она! И как нарочно!” – думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул»[119]. На самом деле тот факт, что князь Андрей не может понять, что происходит у него в душе, – очень хороший знак: он говорит о том, что рациональная скорлупа князя, судя по всему, трескается, что он, возможно, находится на грани подлинного эмоционального переживания. Кто же эта девушка, которая была послана на эту землю с единственной целью – мучить и сбивать его с толку? Разумеется, дочь графа Ростова Наташа.

В следующие недели князь Андрей попытается превратить это неуловимое, незаконченное, как необработанный алмаз, впечатление от девушки в идеально ограненный бриллиант, почти полностью созданный его воображением. Но, как часто случается с этим молодым человеком, едва живая, неупорядоченная жизнь поднимет свою многогранную голову, он бежит от нее, прячется в знакомом коконе грандиозных идей и недостижимых идеалов.

Сразу после знакомства с Наташей он отправляется в Петербург – якобы по делу, а на самом деле потому, что ему нужно найти какой-то выход для вихря чувств, который девушка высвободила в его душе. Подобно алкоголику, тянущемуся к бутылке всякий раз, когда впереди маячит угроза неприятного переживания, князь Андрей ошибочно связывает свое внезапное чувство со старым, знакомым желанием быть обожаемым всем миром: «Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это, – говорит он себе, поддаваясь обновляющему влиянию Наташи, – …надо, чтобы все знали меня»[120]. Вместо того чтобы решать более сложную и в конечном итоге полезную задачу – устанавливать подлинную близость с другим человеком, он позволяет снова втянуть себя в одурманивающий порочный круг занятий политикой.

И все же, будучи в Петербурге, находит время зайти к Ростовым, которые тоже приехали в столицу, и начинает серьезно ухаживать за Наташей – к большому огорчению ее матери, которая в этих ухаживаниях справедливо чувствует фальшивую ноту, вторжение в их эмоционально живой мир, столь же опасное, сколь и чуждое. В этом графиня не ошибается, потому что, едва князь Андрей завоевывает руку и сердце Наташи, ее сияние вдруг меркнет для него:

Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею[121].

И вот эти безжизненные, в духе Болконских, абстрактные понятия долга и обязательств берут верх, убивая распускающийся цветок подлинной эмоциональной связи. Князь Андрей проецирует на Наташу свои идеалы и стремления, и ему остается только одно: разочароваться, поскольку реальность не соответствует созданному им образу. Это не должно быть так, считает Толстой: нет ничего более захватывающего, чем реальность, надо только научиться видеть ее в правильном свете. Лишь не пытаясь навязывать миру свои ограниченные представления о нем, мы открываемся чудесной неупорядоченности жизни и любви. К сожалению, такого рода восприятие становится доступным только в экстремальных обстоятельствах, когда случается то, что разрушает укоренившиеся убеждения, заставляя выглянуть за пределы привычных представлений. Если прозрения не происходит, люди обычно остаются на своем не озаренном светом истины пути – конкретно князь Андрей продолжает гнаться за славой во всех ее соблазнительных обличьях: в виде великой победы, идеальной женщины или, если ничего из этого не удастся, идеальной мести.

О Боже, сделай так, чтобы все пошло не так, как надеется князь Андрей! Молча согласившись выполнить требование отца и отложив свадьбу с Наташей на год, он уезжает в Европу, а в его отсутствие страдающая от одиночества Наташа влюбляется в обаятельного повесу Анатоля Курагина. Она собирается бежать с ним и разрывает помолвку с князем Андреем. Побег не состоялся, но лишь потому, что Марья Дмитриевна, всеми уважаемая дама и друг семьи Ростовых, перехватывает переписку влюбленных и разоблачает заговор. Вскоре Анатоля выдворяют из Москвы, а Наташа, обезумевшая от осознания того, что она натворила, серьезно заболевает. Но все это служит плохим утешением для князя Андрея, когда он возвращается из Европы и узнаёт об измене Наташи. Его честь задета, и, будучи не способен простить Наташу, он желает только одного: вернуться в армию, найти Анатоля и отомстить мерзавцу. При этом снова упускает главное: во-первых, подобные жесты всегда смехотворны, во-вторых, он и сам несет ответственность за произошедшее. Какая пылкая юная девушка будет ждать жениха, занятого самокопанием? Уж конечно, не та, что способна вскружить голову самому Андрею Болконскому.

Князь Андрей расстраивает меня так сильно еще и потому, что, как мне кажется, нас с ним связывает не только имя. Дело в том, что я тоже когда-то был влюблен в Наташу – во всяком случае так мне казалось. Эта тоненькая черноглазая русская красавица, порывистая, пылкая натура, прыгнула со страницы романа прямо в мое сердце. И я был не одинок в своем увлечении. «О, Ната-а-а-ша! – завопил огромного роста, с изрытым оспинами лицом московский таксист, узнав, что его юный пассажир, то есть я, тоже любит Толстого. – Значит, у тебя есть настоящая русская девчонка!» Юные русские девушки тоже влюблены в Наташу – большинство их стремятся быть похожими на нее (если, конечно, не считают, что уже похожи). Неудивительно, что почти каждый русский писатель после Толстого пытался создать свою версию этой очаровательной героини. Сделать это более или менее успешно удалось лишь Борису Пастернаку, но давайте посмотрим правде в глаза: Лара Антипова из «Доктора Живаго» далеко не так сильно трогает читателя, как Наташа Ростова.

Самое ужасное в Наташе, знаете ли, то, что едва вам покажется, будто вы ее раскусили, как она ускользнет, бросая вызов вашим ожиданиям. Вот что делает ее такой привлекательной, такой настоящей и, конечно, такой толстовской. Нужен редкий литературный талант, чтобы передать это эфемерное качество на страницах книги, но кто же еще, кроме обычного 20-летнего студента из американского города Амхерста, изучающего русскую литературу и только что прилетевшего в Москву, будет уверен, что почти каждая встреченная им привлекательная девушка – реинкарнация мисс Ростовой, даже та красавица блондинка, с которой я познакомился, жуя капустный салат в дорогом китайском ресторане на четвертом этаже гостиницы «Интурист», расположенной прямо напротив Красной площади… Разумеется, я мог бы догадаться. Эта роскошно одетая, сильно надушенная ночная бабочка эпохи постмодерна (кажется, ее звали Ольга) вовсе не была изящной графиней XIX века, воспитанной в шелку и бархате. Но это не имело значения. Во время нашей короткой, но искрометной беседы мне хотелось верить, что это Наташа, и сколько бы доводов вы ни приводили, чтобы убедить меня в обратном, все усилия были бы тщетны – большое спасибо, но вы зря теряете время.

Подобные полеты фантазии случались у меня чаще, чем я готов признать, и почти всегда заканчивались разочарованием. Но они по крайней мере были поучительны, так как помогали на собственном опыте понять явление, о котором Толстой снова и снова напоминает в «Войне и мире»: в сердечных делах мы часто находим фантазию более привлекательной, чем реальность. Это явление вполне может объяснить, почему проституция и порнография остаются наиболее процветающими отраслями независимо от экономической ситуации и почему во всем мире уровень разводов колеблется вокруг 50%. Если вы действительно хотите понять это любопытное проявление человеческой натуры, с которым Толстой не раз сталкивался на личном опыте, можете начать со сравнения любви (или нелюбви) двух главных героев романа к одной из самых прекрасных женщин во всей русской литературе.

Толстой предлагает нам сделать именно это, определенным образом выстраивая соответствующую часть книги: примерно тогда же, когда князь Андрей влюбляется (или думает, что влюбляется) в Наташу, Пьер снова оказывается в кризисе. «Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь»[122].

Конечно, причины кризиса вполне очевидны: горячее увлечение масонством давно угасло, своеобразная внутренняя политика братства и ставшее очевидным лицемерие масонов вызывают отторжение, и Пьер снова начинает сомневаться, искать, пить и слишком много есть. Теперь, когда его духовный наставник Баздеев умер, Пьеру не к кому обратиться за нравственным руководством. Более того, он по-прежнему живет в одном доме со своей женой Элен, которую терпеть не может. Она устраивает отвратительные вечера, чтобы выяснять, кто есть кто в московском обществе. Толпы гостей в его доме смотрят на Пьера свысока, считая его славным простоватым джентльменом, главными достоинствами которого являются отзывчивость (он всегда готов дать денег) и умение никому не мешать, – то есть чем-то вроде роскошного предмета мебели, незаметно стоящего в углу.

«Разве не он всей душой желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства?»[123] Да, Пьер всего этого желал, но ничего из этого не вышло, не так ли? И, словно проблем было мало, он к тому же осознавал, что его чувства к невесте лучшего друга, пожалуй, не таковы, какими им следовало бы быть. Пьеру становится все более неуютно в присутствии Наташи, и он решает как можно реже бывать у Ростовых, даже на время уезжает из Москвы под предлогом дел в Тверь. Но все намерения и стремления держаться на расстоянии от тревожно привлекательной Наташи – слабая позиция в борьбе с судьбой, которая находит способ свести их вместе.

По возвращении в Москву Пьер получает записку от Марьи Дмитриевны. Та просит срочно приехать к Ростовым по очень важному делу. Речь, конечно, идет о попытке побега Наташи, о чем уже сплетничают в Английском клубе. Если граф Ростов узнает об этом, есть опасения, что ему придется вызвать Анатоля на дуэль. Пьера просят помочь все уладить, сделать так, чтобы Анатоль убрался из города, а затем попытаться утешить растерянную и все еще проявляющую непокорность Наташу.

По пути к Ростовым Пьер случайно встречает Анатоля в санях, причем тот одет с иголочки – он в великолепной амуниции сердцееда и военного щеголя. «И право, вот настоящий мудрец! – думает Пьер, с завистью глядя на румяного красавца, чье лицо утонуло в бобровом воротнике, на голове шляпа с белым плюмажем, а завитые, напомаженные волосы осыпаны снегом, – ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен»[124].

Ах! Как хорошо я понимаю Пьера в эту минуту. В 15 лет дорого бы я дал, скажем, за то, чтобы быть похожим на Криса, загорелого теннисиста из Ист-Гранд-Рапидса! Достаточно было лишь одной его хорошо отрепетированной улыбки, чтобы девушки согласились пуститься в плавание по его идеальному миру (иногда и вместе с ним, с этим парнем, на яхте его отца). А годы спустя мечтал быть похожим на старого товарища по колледжу, который стал высокопоставленным руководителем. За, казалось, безграничную способность хватать все, что могло удовлетворить его неутолимый аппетит, – будь то в зале заседаний или в спальне – его прозвали Акулой.

Но подождите, говорит нам Толстой, ведь именно Пьер в эту минуту – настоящий мудрец (что бы это ни значило), именно потому, что действует исходя из искренней заботы о ком-то, а не о себе. Конечно, в ту зимнюю ночь он мог бы остаться дома и, свернувшись калачиком, с книгой и бутылкой вина залечивать раны, нанесенные несчастным браком с Элен и хаосом, в который снова превратилась его жизнь. Но он едет к Ростовым, чтобы разгребать эмоциональные обломки, оставленные Анатолем. Возможно, именно поэтому, как бы ни хотелось Наташе поделиться с Пьером ее сдерживаемым стыдом и гневом, она чувствует себя ошеломленной и даже обезоруженной «кротким, нежным, задушевным голосом этого человека», пришедшего поступать правильно:

– Не говорите со мной так: я не стою этого! – вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.

– Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, – сказал он ей.

– Для меня? Нет! Для меня все пропало, – сказала она со стыдом и самоунижением.

– Все пропало? – повторил он. – Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей[125].

Позже Пьер со смущением будет вспоминать эти неосторожные слова, но в тот момент они суть чистая правда и потому совершенно уместны. Наградой за искренние, идущие от сердца слова, за поступок, продиктованный инстинктивной добротой, а не эгоистическими соображениями, как у Анатоля, станет одно из величайших озарений в жизни Пьера. Утешив Наташу, он едет на извозчике домой по зимним улицам, смотрит на небо и видит знаменитую комету 1812 года, которая, по мнению многих россиян, предвещает большую опасность. Так думают многие – но не Пьер:

…В Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место на черном небе и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе[126].

Да ладно! Мерцающие звезды? Неизмеримые пространства? Летящая комета, похожая на вонзающуюся в землю стрелу? Что еще? Гигантский Купидон в небе? А действительно… почему бы и нет? Если бы римляне уже более 2000 лет назад не увидели созвездие Купидона в ночном небе, это наверняка сделал бы Толстой – ведь то, что мы замечаем, как он и сам не раз убеждался, часто является отражением не столько мира внешнего, сколько нашего внутреннего мира.

Пожалуй, из всех знакомых нам писателей только Толстой смог запечатлеть потрясающий момент рождения влюбленности, причем без всякого иронического подмигивания. Видимо, он не чувствовал необходимости стыдливо воздерживаться от описания любви в высоком ключе и в этом очень похож на своего героя. Такой приземленный и эгоцентричный человек, как Анатоль, никогда не испытает высоких чувств, которые испытывает Пьер. И в самом деле, если бы Пьера в тот момент увидела светская львица вроде болтливой Анны Павловны Шерер, она наверняка посмеялась бы над наивностью этого «молодого человека, не умеющего жить»[127]. Но каким же волшебным местом может быть мир для того, кто, глядя на ночное небо, видит не тьму и опасность, а мерцающие звезды и вонзающиеся в землю стрелы!

Действительно, говорит Толстой, любовь может сделать человека глупцом, но она может сделать его и мудрецом – более мудрым, чем большинство людей; ведь когда мы любим, то видим не только правду о другом человеке, но и всю правду окружающего мира, все плохое, уродливое и прекрасное.

«Полюби нас черненькими, – гласит русская пословица, – а беленькими нас всякий полюбит». Что-то подобное говорит и Толстой – через Пьера. Легко любить Наташу, когда она освещает мир своим заразительным пением или танцем в атласных туфельках и сверкающем белом бальном платье. Но как насчет тех не столь блестящих моментов, когда она дерзка, досаждает окружающим или откровенно неприятна? К чести Пьера, именно тогда в заплаканных глазах Наташи он видит сияние, исходящее из глубины ее души, и от этого сам начинает светиться намного ярче.

Что касается уязвленного князя Андрея – его охота за Анатолем оказывается неудачной. Вскоре он возвращается на поле боя и вечером перед Бородинским сражением продолжает размышлять о несбывшемся:

«Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу ее, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу»[128].

Но действительно ли князь Андрей ее понимал? Все случившееся глубоко ранит его, потому что в глубине души он знает, что поступил с Наташей плохо – послушавшись отца, а не своего сердца, соединил свою судьбу с ее судьбой не более искренне, чем мерзавец Анатоль. Эгоизм есть эгоизм, понимает князь Андрей (во всяком случае на уровне подсознания), в какие бы одежды ни рядился – в сшитое по последней моде платье или в наряд великодушного идеализма.

И вот, пресытившись жизнью после восьми лет разочарований, на следующий день князь Андрей как будто наблюдает и ждет, пока граната разорвется прямо перед ним. Он чувствует, что новая рана не похожа на полученную под Аустерлицем – она вполне может оказаться смертельной. Чего князь Андрей не знает, так это того, что взрыв гранаты приведет к одному из важнейших открытий в его жизни. Лежа в операционной палатке на поле боя, корчась от боли, он наблюдает за другим раненым, который рыдает как мальчик, с ужасом глядя на свою ампутированную ногу, все еще обутую в окровавленный ботинок. Это не кто иной, как Анатоль Курагин, на поиски которого князь Андрей потратил столько сил. Но теперь, вместо того чтобы ощутить прежнюю ненависть, он чувствует нечто совершенно иное:

Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями[129].

В этот момент князь Андрей видит самого себя – уязвимого человека, не хорошего, не плохого, но раненого и потому заслуживающего сочувствия. «Людей нельзя не любить: они все, мы все так жалки. Ужасно жалки»{93}, – писал Толстой за несколько лет до этого, приступая к работе над «Войной и миром». Действительно, слова «любить» и «жалеть» в России XIX века нередко употреблялись как синонимы. Итак, любовь начинается там, где кончается эго, где я вижу себя в тебе, а тебя во мне и благодаря этому мы оба становимся лучше, растем. В этом и заключается мудрость Пьера, когда он утешает Наташу, и князя Андрея, когда он видит Анатоля в операционной палатке.

Эту особую мудрость я видел и в одной русской женщине, которую когда-то знал. В 1980-е годы, в эпоху реформ Горбачева, алкоголизм в России принял характер эпидемии. Меня часто приводило в ужас то, что женщины были вынуждены заботиться о своих смертельно пьяных мужьях. «Почему она просто не бросит его?» – наивно спросил я у одного своего русского друга, чья мать каждый вечер тащила пьяного мужа домой. «Потому что она его любит, – просто ответил мой друг. – Она не сможет без него жить». Будучи воспитан в культуре, пропитанной рекомендациями психотерапевтов, бьющих тревогу по поводу всего, что хотя бы отдаленно напоминает созависимость, я инстинктивно отверг такие отношения как нездоровые, даже вызывающие жалость. Но однажды вечером увидел, как 50-летняя мать моего друга, слегка ссутулившись, поддерживает мужа своими большими обветренными руками, вцепившись грязными мозолистыми пальцами в его разорванную рубаху, а тот дышит ей в лицо мерзким перегаром и только моргает полными стыда глазами. Это было одно из самых ярких зрелищ, которые я когда-либо видел, столь же исполненное нежности, сколь и ужасающее, и я просто смотрел и слушал, находя в нем свидетельство существования той сострадательной любви, способность к которой, как считал Толстой, заложена в каждом человеке.

В эпизоде, который заставил многих читателей плакать, смертельно раненный князь Андрей лежит в избе примерно в 13 верстах от Москвы, в Мытищах, где оказался с обозом, везущим эвакуированных мирных жителей и раненых военных. Волею судьбы Ростовы покидали Москву в то самое время, когда князя Андрея и других раненых доставили в древнюю столицу, и теперь они едут в одном обозе, ночуя в одной избе. Наташа, которая уже несколько месяцев не видела князя Андрея, вскоре узнает о его присутствии. Позже, когда все засыпают и в темноте становится видно зарево московских пожаров, она осторожно, как котенок, бежит к его комнате, и ее сердце бьется так сильно, что она думает, будто что-то тяжелое ударяет в стены избы.

Князь Андрей в бреду концентрируется на красном круге света вокруг свечи у кровати, или на шуршании тараканов по полу, или на ритмичном жужжании мухи, парящей прямо над его лицом, то опускающейся, чтобы коснуться его горящей кожи, то поднимающейся рядом со странным звуком «пити-пити-питии». Может быть, он подсознательно слышал в жужжании мухи французское слово pitié – «жалость»? Вполне возможно, ведь в этот момент душа князя Андрея открыта и он видит, слышит и чувствует как никогда остро. Сквозь дымку расширенного осознания он видит сфинкса с бледным лицом, стоящего у двери, а затем оказавшегося перед ним и смотрящего на него испуганными блестящими глазами. Этот сфинкс, конечно, Наташа, которая на коленях придвигается к князю Андрею, берет его руку и начинает ее целовать. Он видит ее теперь с внезапной ясностью и глубиной:

– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!

– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.

– Простите…

– Что простить? – спросил князь Андрей.

– Простите меня за то, что я сде… лала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.

– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.

Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны[130].

Иными словами, он видит то же, что видел Пьер в зимнюю ночь годом ранее: настоящую Наташу, ее сияющую, ничем не замутненную человеческую сущность. Он обретает некое новое понимание, более глубокое, чем то, которое дает холодный рационализм в периоды уныния или фальшивое великодушие в периоды искания славы. Он постигает меняющую восприятие силу любви как единственный способ познания. Толстой считал, что именно эта сила позволяет нам видеть людей и окружающий мир такими, какие они есть, без предубеждений, без осуждения, во всей их загадочной красоте, всей их взаимосвязанности. Приживется ли в нем эта новообретенная мудрость или разрушится так же быстро, как и многие другие плоды его прозрений, еще предстоит узнать. Наташа во всяком случае не беспокоится о том, что может быть, а чего быть не может, – просто проживает настоящее как есть и с этого дня до конца поездки Ростовых остается рядом с раненым.

Учитывая ее примирение с князем Андреем, читатель начинает думать: может быть, помолвка будет возобновлена, если он поправится? Но об этом никто не говорит, тем более князь Андрей и Наташа, ибо в воздухе витают более серьезные проблемы. Теперь, когда Наполеон в Москве, «нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти, не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения»[131].

Через 40 лет после того, как Толстой написал эту трогательную сцену, он сам лежал в крохотной, тускло освещенной комнатке в красном домике начальника железнодорожной станции Астапово. Софья, узнав о местонахождении мужа, пришла к нему против его воли. Последователи Толстого не пускали ее к нему, пока он почти не потерял сознание. Наконец, осторожно войдя в комнату, она присела у постели, на которой лежал ее исхудавший муж, и, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, прошептала: «Прости меня, прости меня»{94}. Но Толстой ее не слышал. Он умер через несколько часов.

Несмотря на все то, через что им пришлось пройти (в частности, во время трагических последних недель), Толстые прожили в браке почти 50 лет – впечатляющее достижение в любые времена, и особенно в ту эпоху, когда средняя продолжительность жизни составляла около 40 лет. Через 10 лет после смерти писателя старшая дочь Толстого Татьяна спросила у матери, думает ли та еще о муже. «О, постоянно, – ответила старая графиня, – постоянно… Меня так мучает то, что я плохо жила с ним. Но, Татьяна, говорю тебе перед смертью: я никогда, никогда не любила никого, кроме него»{95}. Ее любовь, пережившая всю боль их брака, в конечном счете стала образцом того самого эмоционального мужества и сострадания, которые Толстой воспевает в «Войне и мире».

49-я годовщина свадьбы Толстого, сентябрь 1910 г., за два месяца до ухода Толстого из дома и его смерти на железнодорожной станции