Искать, всегда искать.

Взгляды Толстого на ограниченность земных успехов, выраженные в «Войне и мире», не только не позволяют ему отказаться от самосовершенствования, но и укрепляют его веру в возможности, открываемые стремлением человека к истине и благу. Меня вновь поразила эта сторона его философии, когда в 1990 году профессор литературы Аида Абуашвили-Ломинадзе пригласила меня, в то время студента МГУ им. Ломоносова, провести неделю в доме отдыха советских писателей в подмосковном Переделкине, где она отдыхала вместе с мужем. Я бродил по лугам в окрестностях поселка, где когда-то жил на даче Борис Пастернак, и дышал майским воздухом, напоенным ароматом полевых цветов. Три раза в день отдыхающие собирались в столовой и под звон посуды вели оживленные споры – обычное дело в эпоху горбачевской гласности и перестройки.

Как-то вечером разговор зашел о русской литературе, и, разумеется, вскоре заговорили о Толстом. Автор статьи, недавно напечатанной в известном московском толстом журнале, утверждал, что, возможно, пришло время убрать самого известного русского писателя из школьной программы. Его время, писал автор статьи, уже прошло: как-никак, он жил в XIX веке, когда в России не творилось столько зла, как в XX веке, и потому был далек от проблем Советской России.

«Он никогда не переживал ничего подобного сталинскому террору или тому, что происходило в фашистской Германии», – заявил один из сидевших за столом писателей. Ему было лет 20; соглашаясь с автором статьи, он явно хотел продемонстрировать свои постмодернистские взгляды.

Едва он это сказал, как звон столовых приборов стих. Присутствующие отложили суповые ложки и поставили на стол стаканы с компотом. Все шесть человек, сидевших за нашим столом, разом замолчали. Я в растерянности огляделся по сторонам. Взгляды были прикованы к Сергею, мужу Аиды, – невысокому, хорошо сложенному мужчине. Ему было слегка за 60, над глазами нависали густые лохматые брови, доброе, умное лицо, прорезанное глубокими морщинами, было искажено гневом и печалью. Он отставил стакан и уперся в стол крепкими, покрытыми волосами руками.

«Молодой человек, – проговорил он медленно и тихо, глядя юному писателю в глаза. – Когда мне было столько же лет, сколько вам, я отбывал десятилетний срок в сталинском лагере в Сибири. Я рыл канавы. Меня били. По ночам я мочился в койку, потому что было слишком холодно, чтобы выходить из барака. Я видел, как хладнокровно убивали моих друзей. И вы будете рассказывать мне о сталинском терроре!»

«Я только хотел сказать, что Толстой, э-э-э, никогда, знаете ли, не проходил через…» – замямлил молодой писатель. Его самоуверенность быстро испарилась, он покраснел – лицо теперь было такого же цвета, как исходивший паром борщ в шести нетронутых тарелках на столе.

«Может быть, я сидел недостаточно долго, – продолжал Сергей, – потому что я, во-первых, до сих пор считаю, что “Хаджи-Мурат” – самая страшная в своей правдивости история о бесчеловечном отношении людей друг к другу из всех когда-либо написанных. А зверства на залитых кровью полях сражений в “Войне и мире”? А Ростопчин [московский губернатор в 1812 году], отдающий человека на растерзание толпе, которая забивает несчастного до смерти?.. Я видел все это своими глазами». Сделав паузу, он оглянулся на нас, снова посмотрел на своего молодого собеседника и строго заключил: «Нет, уверяю вас, Толстой все понимал».

Позже я узнал историю Сергея. Его отца арестовали по подозрению в шпионаже. Сталин вызвал его в Москву, якобы по неотложным делам. Отец Сергея прекрасно знал, что это значило: как и миллионы других «врагов народа», его отправят в лагерь. Он не выдержал и повесился. К несчастью, при Сталине, когда человека объявляли врагом народа, репрессировали и его родных – как «членов семьи врага народа». Спустя несколько лет 17-летний Сергей, в то время мало что понимавший в происходящем, сочинил стихотворение, в котором с насмешкой отзывался о Сталине, и прочел его одноклассникам. Об этом узнало руководство школы. Стихотворение послали в областные инстанции, и через несколько недель Сергея под конвоем отправили в Сибирь. Юношу, почти ребенка, приговорили к 10 годам каторжных работ.

Я не могу забыть тот тягостный разговор за ужином в Переделкине, потому что именно тогда впервые увидел перед собой живого человека, пострадавшего в страшную сталинскую эпоху. Разумеется, я читал книги по истории СССР, но именно в тот день, во время того обеда я – возможно, впервые – начал по-настоящему понимать и чувствовать, почему книги Толстого до сих пор так важны для граждан России и всего мира.

Да, величайший русский реалист не жил в эпоху сталинского террора, холокоста и, если уж на то пошло, угрозы ядерной войны и исламского фундаментализма. Однако на своем веку он видел и вопиющую несправедливость, и зло, и нечеловеческую жестокость. Господи, да он же был свидетелем публичных казней в Париже, пережил европейские революции 1848 года, убийство царя Александра II и восшествие на престол Александра III, чье правление отличалось чрезвычайно жестокими репрессиями. В конце XIX века Толстой каждый день читал в газетах о волнениях рабочих, бомбах революционеров-террористов, преследованиях за религиозные убеждения и еврейских погромах. Но главное, пережив все это, он никогда не терял веры в возможность блага и счастья для всего человечества.

Когда ему было за 70, Толстой попросил похоронить его там, где в детстве старший брат Николенька, по его словам, зарыл зеленую палочку, на которой, как они верили, был начертан секрет всеобщего счастья. «И как я тогда верил, что есть та зеленая палочка, на которой написано то, что должно и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет она открыта людям и даст им то, что она обещает»{64}, – писал он в «Воспоминаниях» (1902). Представьте себе: человек, который видел и сделал все, что видел и сделал Толстой, по-прежнему верит в тайну, которая уничтожит «все зло в людях». Был ли этот человек безумцем или какой-то неисправимой Поллианной?[74]

Могила Толстого в наши дни. Толстого похоронили там, где он просил, – где, по словам его брата, зарыта зеленая палочка, которая уничтожит «все зло в людях»

При жизни Толстого некоторые считали, что он в какой-то степени и безумец, и Поллианна. В одном из самых известных поздних публицистических произведений «Царство Божие внутри вас» (запрещенном в России и потому опубликованном в 1894 году в Германии) он отвечал критикам: «Благо только в движении к совершенству, остановка же на каком бы то ни было состоянии есть прекращение блага»{65}. Говорить, что стремление к этому высокому идеалу – совершеннейшая наивность, пишет Толстой, —

…все равно что говорить человеку, переплывающему быструю реку и направляющему свой ход против течения, что нельзя переплыть реку, направляясь против течения, а что для того, чтобы переплыть ее, надо плыть по тому направлению, по которому он хочет идти. <…> Для того, чтобы пристать к тому месту, к которому хочешь, надо всеми силами направлять ход гораздо выше{66}.

Да, говорит Толстой, в мире, может быть, существует множество препятствий, мешающих достижению высоких целей. Однако если мы перестанем стремиться к идеалам, мы не только никогда не приблизимся к ним, но, уносимые плавным течением самоуспокоенности, так отдалимся от них, что даже не будем знать, к чему стремились. Иными словами, будем жить вообще без каких-либо идеалов, вечно пребывая либо в отчаянии, либо в состоянии нравственного релятивизма, который Толстой считал одной из главных духовных болезней своего времени.

Мысль странная, и мало кто был способен понять, о чем писал Толстой. Действительно: кто в «просвещенном», «современном» мире последующих десятилетий мог воспринять его мысль всерьез? Разве что, например, молодой адвокат Мохандас Ганди. Он впервые прочел «Царство Божие внутри вас», когда ему было 24 года, и этот трактат совершенно изменил молодого человека, потрясенного «смелостью мысли, высокими нравственными принципами и правдивостью»{67} Толстого. Ганди посвятил жизнь делу, приближающему мир к совершенству, и за это надо благодарить в том числе вдохновившего его русского мудреца.

Слово «совершенство» в русском языке происходит от того же корня, что и «свершение», «завершение». Конечно, жизнь вряд ли можно назвать «совершенной» или «завершенной». Пролистав свежую газету, вы увидите более чем достаточно оснований для сомнений в том, что слово «совершенство» вообще применимо к человечеству. Но Толстой напоминает нам, что сомневаться не следует. Совершенство, знаете ли, цель, которую нельзя достичь, тонкая, сверкающая линия горизонта, к которой невозможно приблизиться. Чем ближе мы к ней подходим, тем более она отдаляется. И все же что-то заставляет нас идти к горизонту, тем самым привнося в мир долю здравомыслия и становясь лучше. Старая еврейская мудрость гласит, что работу можно не заканчивать, но нельзя бросать. Толстой верил в нечто подобное. Он считал, что мир далек от совершенства, но потенциал каждого мгновения огромен и от нас зависит – будем ли мы стараться сделать мир более совершенным.

Ни один персонаж «Войны и мира» не является столь ярким воплощением этой безумной надежды, такого подхода к жизни, как Пьер Безухов. Нельзя сказать, что у Пьера нет оснований для цинизма. Он унаследовал огромное состояние, женат на первой красавице России – пустоголовой корыстной Элен Курагиной, отец которой Василий Курагин, состоящий в родстве с покойным отцом Пьера, ловко устраивает брачный союз, прикарманивая при этом около 40 000 рублей из наследства зятя. Брак почти сразу начинает распадаться, отчасти благодаря змею Долохову, которого Пьер вызывает на дуэль, подозревая в шашнях с его женой. Элен отчитывает Пьера за якобы беспочвенные опасения, но при этом жестоко замечает, что мало на свете сыщется жен, у которых мужья были бы такими идиотами, как Пьер, и которые не заводили бы любовников. После этих слов Пьер в приступе ярости хватает мраморную доску и на глазах потрясенной жены швыряет ее на пол.

Можно было бы предположить, что после столь неприятного знакомства с радостями взрослой семейной жизни Пьер уйдет в глухую оборону, забьется в щель и будет жалеть себя, не так ли? Действительно, он так и поступает – ведь это же как-никак русская литература. Гораздо интереснее, однако, другое: на смену тяжелой депрессии вскоре приходит почти детская готовность не только простить, но и снова поверить. Но сначала была депрессия.

Через несколько недель после ссоры с Элен Пьер дает ей доверенность на большую часть своего состояния, а сам направляется в Петербург, подальше от засасывающей трясины, в которую превратилась его жизнь. Вот он сидит на почтовой станции Торжок и ждет конного обоза. Его мысли крутятся вхолостую, как сорванный винт, не в силах зацепиться за что-то твердое и разумное. В этот момент Пьер предстает перед нами таким, что мы почти готовы подумать, будто он из тех страдающих нигилистов, которыми славится русская литература XIX века. Почему, спрашивает себя герой, он оказался в такой ситуации? Что, черт возьми, ему делать со своей жизнью? Почему все так происходит? Он смотрит на торговку, продающую что-то на станции, и думает: «И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?»[75]

Пьер подозревает станционного смотрителя в том, что, задерживая лошадей, он пытается содрать с него лишние деньги, но заключает, что несчастный явно нуждается в них. Пьер же может вполне позволить себе лишние траты – ну сдерут с него еще несколько рублей, ну и что? Он от этого не обеднеет. Он сам едва не убил Долохова – так имеет ли право судить других? Рассуждая о бессмысленности убийства, Пьер думает о французах, отрубивших голову королю Людовику XVI, и о том, что убийц впоследствии казнили за их преступления. «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?»[76] – размышляет он. Скажем так, на душе у Пьера не очень хорошо.

Печальные размышления продолжаются до тех пор, пока на скамейку рядом с ним не садится некий незнакомый человек. Это, как выясняется, знаменитый масон Осип Баздеев, чьи блестящие близорукие глаза и мягкая, с отеческими интонациями речь постепенно успокаивают Пьера, хотя он, во всяком случае сперва, относится к словам масона с недоверием. Чем дольше они беседуют, тем более откровенно Пьер делится с Баздеевым своим отчаянием, рассказывает о порочности своей жизни, о желании верить в Бога и о неспособности верить. Видя уязвимость Пьера, собеседник объясняет, что его нынешние страдания происходят из-за того, что он смотрит на все неправильно: возможности, которые воображает Пьер в своей жизни, слишком ограниченны. Но есть другой путь к истине и счастью – путь масонского братства, и Безухов может стать на этот путь. Мы видим, как меняется душевный настрой Пьера: от отчаяния он переходит к скептицизму, затем слова Баздеева все более убеждают его, и наконец он полностью соглашается с масоном. Это происходит в течение всего нескольких часов. Как только Баздеев нарисовал Пьеру великолепную картину возможности совершенства на земле, его охватил восторг обновления. Он представил себе новое, прекрасное будущее —

…свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство[77].

Как, скорее всего, подозревает читатель, масонство окажется не совсем тем, чем может показаться, и трансформация, которую оно, по мнению Пьера, обещает, может оказаться иллюзорной и обмануть его надежды. Более того, Баздеев, видимо, преследует коммерческие интересы: он торговец духовностью, к тому же немного чокнутый. Впрочем, возможно, он и не притворяется – в нем есть что-то по-настоящему доброе и привлекательное, особенно в сравнении с теми великосветскими стервятниками, в кругу которых в последнее время вращался Пьер. Более того, Баздеев дает Пьеру то, в чем он так нуждается: надежду.

Вдохновленный целью масонов – реформировать человечество, Пьер разрабатывает план. Путешествуя по своим имениям в Киевской губернии, он вызывает управляющих и сообщает им, что намерен освободить всех своих крестьян от крепостной зависимости. Он, правда, не представляет себе, как именно это сделает. Тем не менее приказывает не отягчать крестьян работой, женщин с детьми вовсе освободить от нее и построить во всех деревнях больницы, приюты и школы. Управляющие испуганно слушают и понимают хозяина по-своему. Одни опасаются, что Пьер недоволен ими – в частности, тем, что они утаивали от него деньги (причем Толстой намекает, что они действительно это делали). Других забавляют «шепелявенье Пьера» и его новые, незнакомые для них слова. Третьим просто нравится слушать барина. Четвертые, самые хитрые, согласно кивают потными головами, а про себя прикидывают, как лучше использовать барина к собственной выгоде.

Когда Пьер через несколько месяцев возвращается, чтобы посмотреть, как идут реформы, приближается весна, южное солнце согревает цветущие деревенские сады. Сердце молодого хозяина прыгает от радости, когда его венская коляска проезжает по имениям, среди которых «одно живописнее другого». «Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра… и как мало мы об этом заботимся!»[78] – с гордостью думает Пьер, видя на каждой остановке толпы благодарных крестьян. Но эти царские почести, разумеется, надувательство, тщательно подготовленное главноуправляющим, чтобы впечатлить и обмануть хозяина.

С гордостью докладывая об освобождении крестьян от непосильной работы, главноуправляющий не говорит, что, во-первых, уменьшение оброка обернулось увеличением барщины и женщины с детьми теперь вынуждены работать не меньше, а больше. Не понимает Пьер и того, что в одной деревне, где по его приказу, как он думает, строится придел в храме, единственные, кто этому рад, – зажиточные крестьяне, которые уже давным-давно начали строить его, а девять десятых мужиков в деревне, по сути, разорены. Он также не понимает, что священник, с гордостью демонстрирующий крестьянских детей, которых обучает чтению, письму и закону Божию, не так благочестив, как можно предположить, – занимается поборами и требует немалых отступных у родителей, не желающих отдавать детей в ученье.

Как относиться ко всему этому? Поражаться наивности Пьера? Возмущаться его слепотой? Восхищаться искренними намерениями? И то, и другое, и третье, говорит Толстой. Действительно, есть что-то одновременно возмутительное и трогательное в этом безнадежно хорошем человеке, который «настаивал на том, что он считал справедливым»[79], хотя понятия не имел, как осуществить свои благие намерения, по крайней мере немедленно. Кроме того, Пьеру всего 22 года, а роман не прочитан даже до середины, и, конечно, на дальнейших 800 страницах еще много чего произойдет. Как снова и снова напоминает нам Толстой, сегодняшнее поражение вполне может быть авторским приемом, своего рода подсказкой, намеком на будущую победу, точно так же как то, что сегодня кажется триумфом, в будущем может обернуться катастрофой или просто оказаться забытым. Мы этого не знаем. Жизнь умеет в забавной (и не очень) форме напомнить нам о том, как мало наша судьба зависит от нас самих.

Но если Вселенная так переменчива – как нам жить? О!.. Вопрос на миллион, с которым сталкиваются (или от которого уходят) все герои Толстого.

Если бы единственной заботой человека было личное выживание, тогда любые варианты представлялись бы приемлемыми – например, тот, который выбирают станционный смотритель, мечтающий нажиться на богатом путешественнике, или петербургская красавица и ее отец, заманивающий богатого наследника в свои сети, чтобы поживиться за его счет. Черт возьми, даже опция, которую выбирает Долохов, получающий садистское удовольствие от грубого вмешательства в чужую жизнь, может быть прекрасным выбором в мире, где никого не волнуют вопросы добра и зла. Но люди живут на этой земле, по-видимому, с определенной целью; в отличие от животных, у нас есть способность отвечать на трудные вопросы, делать нравственный выбор и, возможно, завтра становиться немного лучше, чем сегодня. Смелое использование этой способности, говорит Толстой, – ключ к полноценной жизни. Пьер использует ее без колебаний, и поэтому, несмотря на незаслуженную критику со стороны некоторых представителей своего окружения и многих читателей, это столь привлекательный персонаж.

Например, одному русскому знакомому, с которым я несколько лет назад обсуждал фрагменты книги, посвященные Пьеру, он нравится гораздо меньше, чем мне. Этот лохматый, с растрепанной бородой, тучный ученый, которому в то время было около 50 лет, любит давать шутливые советы относительно карьерного роста молодым людям вроде меня, которые, как и Пьер, страдали склонностью к идеализму и не знали ни одной профессиональной хитрости. «Ну, Пьер, ясное дело, хочет, чтобы его задница располагалась сразу на многих стульях», – заявил мой наставник, красочно перефразируя известную русскую пословицу. «Если вы хотите проделать дыру в снегу, – добавил он, не в силах удержаться от неоднозначной метафоры, – писайте (он употребил более грубое выражение) в одну точку».

Я знал, что он, хотя говорит вроде бы о Пьере, на самом деле имеет в виду меня. Его мысль была предельно ясна: если хочешь чего-то добиться, нужно бить в одну точку и мыслить стратегически… то есть делать то, чего определенно не делал Пьер, гнавшийся за утопическими мечтами и постоянно переключавшийся с одного на другое. Правда, кое-чего я так и не понял – например, зачем кому-то может понадобиться дыра в снегу? В конце концов, мочеиспускание в несколько точек сделает узор на сугробе куда более замысловатым. Он совершенно не умел планировать, этот Пьер. Его бросает из стороны в сторону, как шарик в пинг-понге, он переходит от одного опыта к другому, но при этом живет увлекательной жизнью – жизнью, которая приведет его к непреходящему счастью, ускользающему от многих более прагматичных героев романа. Дело в том, что Пьер – настоящий искатель истины и потому может кое-чему нас научить. Например, жить, стремясь к высокой цели, в мире, который превращает людей если не в пустоголовых эгоистов, то в мыслящих нигилистов.

Вдохновенное видение Пьера и обаяние его личности достаточно сильны для того, чтобы вывести князя Андрея из состояния внутреннего кризиса. Пьер навещает своего друга, которого не видел два года. Прибыв в Богучарово, одно из имений, недавно приобретенных князем Андреем, Пьер видит на всем отпечаток деловитости и аккуратности (фамильные черты Болконских), но при этом испытывает ощущение мертвенности – точно так же, как нечто неживое есть в князе Андрее.

Подобно Пьеру, Болконский многое пережил со времени их последней встречи. За два года до этого он ради службы в армии оставил беременную жену Лизу. Затем, после битвы при Шенграбене, в которой почти все пошло не по плану, князь Андрей испытал горькое разочарование. Он надеялся, что под Аустерлицем все будет иначе – так оно и оказалось, однако не в том смысле, как ожидал Болконский: упав на спину от удара вражеским штыком, он смотрит на высокое небо и осознаёт, что его вечная погоня за славой была иллюзией.

Считающийся погибшим под Аустерлицем, князь Андрей почти забыт близкими и друзьями; но однажды в бурную мартовскую ночь он, на удивление всем, в том числе и жене Лизе, у которой в тот же вечер начались роды, возвращается домой. Его возвращение – событие, которое могло бы быть радостным, – омрачается трагедией: Лиза в родах умирает. «Ах, что вы со мной сделали?» – говорило ее милое, жалкое мертвое лицо, когда князь Андрей вошел в комнату, где она лежала. Эти слова, это лицо будут преследовать его годами. Он «почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть»[80].

И вот, глубоко страдая от сознания вины и чувства разочарования, князь Андрей едет в деревню. Он желает прожить остаток дней в тишине и спокойствии.

В таком состоянии и застает Болконского приехавший Пьер. Его ошеломляет мертвенность лица князя Андрея: «…взгляд этот и морщинка на лбу, выражавшие долгое сосредоточение на чем-то одном, поражали и отчуждали Пьера, пока он не привык к ним»[81].

На чем именно был сосредоточен князь Андрей, Толстой не говорит, но герой явно столь же сосредоточен и целеустремлен, как во времена своей прежней одержимости славой, только гораздо сильнее подавлен и подточен сознанием вины. Чувствуя себя неловко в присутствии князя Андрея, Пьер старается сдерживаться, чтобы весьма надменный князь не счел его наивным, но все же готов поделиться со старым другом своим счастьем:

– Я не могу вам сказать, как много я пережил за это время. Я сам бы не узнал себя.

– Да, много, много мы изменились с тех пор, – сказал князь Андрей.

– Ну, а вы? – спрашивал Пьер, – какие ваши планы?

– Планы? – иронически повторил князь Андрей. – Мои планы? – повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. – Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем…[82]

Чем дольше князь Андрей говорит, тем сильнее горячится, отчаянно пытаясь доказать Пьеру, что его жизнь кончена и все, чего он хочет сейчас, – просто выжить и получить от оставшихся дней хоть немного удовольствия. Но Пьер, все еще парящий в высотах масонства, терпеть не может слушать подобные вещи. Красноречивый и раздраженный князь Андрей один за другим разбивает благородные доводы Пьера, а тот опасается за душу своего друга и, возможно, за свою собственную. Пьер планирует облегчить бремя физического труда крестьян и построить для них школы? Это плохая идея, настаивает князь Андрей, поскольку физический труд необходим крестьянам так же, как умственный – аристократам; Пьер лишит крестьян животного счастья, присущего им по природе. Что касается строительства больниц, это, уверяет князь Андрей, тоже совершенно излишне: крестьянам проще и легче умереть, чем лечиться. В любом случае родятся новые крестьяне; кроме того, медицина убивает столько же людей, скольким помогает. (Учитывая антисанитарные условия в сельских больницах в те времена, князь был недалек от истины.)

Пьер потрясен бессердечием друга, хотя при этом чувствует себя совершенно бессильным в споре. Но вдруг он замечает небольшую лазейку, которая поможет ему набрать очки: а как насчет того, что князь Андрей, который сейчас служит вместе с отцом в ополчении, всего несколько недель назад отговаривал последнего вешать государственного служащего за кражу сапог у ополченцев? Разве это не доказывает, что князь Андрей в действительности озабочен построением более справедливого общества? Нет, настаивает князь Андрей, он присоединился к ополчению, чтобы иметь влияние на отца и помешать ему сделать что-нибудь такое, о чем тот мог бы после пожалеть, – а это вполне возможно, учитывая почти неограниченную власть, которой царь недавно наделил старого князя как главнокомандующего над ополчением. Все это доказывает, уверяет князь Андрей, что его действия мотивированы эгоизмом: «…мне жалко отца, то есть опять себя же»[83].

Пьер спрашивает у князя Андрея, верит ли тот в будущую жизнь. Затем его тон меняется, и Пьер начинает свой самый страстный монолог. Он с восторгом описывает невидимую лестницу, которая простирается от земли до неба и соединяет все живые существа в огромное, гармоничное целое.

«Да, это учение Гердера», – отвечает князь Андрей; Гердер – немецкий философ, популярный в то время в России.

…Но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть… Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть… Вот что убеждает, вот что убедило меня, – сказал князь Андрей[84].

Спор длится много часов. Он начинается в маленьком домике у озера, где живет князь Андрей, продолжается в карете на пути в Лысые Горы и, наконец, на пароме, перевозящем друзей через разлившуюся реку. К удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, они продолжают спорить и на другом берегу, где уже запряжены лошади, и спорят до заката, когда наступает вечерняя прохлада, а в небе загораются звезды.

Князь Андрей отвергает все доводы Пьера, отрицает существование абсолютной морали и божественного порядка, отказывается признавать возможность жизни после смерти и настаивает на том, что у него больше нет планов. Но на самом деле планы Болконский все еще строит. Он все еще хочет верить. Сколько бы ни убеждали его в обратном реальные обстоятельства жизни, он обнаруживает подтверждение радостному, устремленному в будущее видению Пьера в каждой нежной волне, ласкающей пришвартованный к берегу паром, на котором они несколько часов спорили в тишине весеннего вечера: «Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: “правда, верь этому”»[85]. И действительно, сойдя с парома, князь Андрей смотрит на небо, на которое указывает Пьер:

…В первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь[86].

Действительно, семя, вовремя брошенное Пьером, приносит плоды, – в ближайшие два года князь Андрей успешно осуществит в своем имении те самые реформы, которые так яростно критиковал.

Что мне всегда нравилось в этих сценах на пароме, так это то, что они воплощают в себе оптимизм, базирующийся на реальности и лежащий в основе «Войны и мира». Толстой никоим образом не церемонится с Пьером; как показывает маленькое фиаско последнего на поприще аграрных реформ, ему еще многое предстоит узнать о том, как устроен мир. Но при этом гораздо более искушенному князю Андрею следует усвоить не менее важный урок, который дает ему Пьер: истинная мудрость требует не только «знания», но и веры. Полностью отдавшись жизни и следуя за путеводной звездой своих идеалов, Пьер, разумеется, иногда принимает и глупые решения, но умудряется приобщиться к высшей истине, которая часто ускользает от его вечно скептически настроенного друга. В конечном итоге именно вдохновенное состояние, а не какой-либо особо убедительный аргумент помогает князю Андрею сделать то, чего он так долго не мог сделать: заново открыть для себя то лучшее, что есть в нем самом и в мире.

Закрадывается подозрение, что новое состояние князя Андрея не продлится дольше, чем глубокое потрясение, которое он испытал при Аустерлице. Как и Пьер, вскоре он снова впадет в депрессию. Но что с того? Жизнь – это движение и изменение, и никто из нас не знает наверняка, что несет будущее. Восхищение романом Толстого (по крайней мере мое) объясняется тем, что писатель мастерски показывает жизнь не только такой, какова она есть, но и такой, какой могла бы быть. Разве мог Пьер предвидеть, что случайная встреча с незнакомцем на станции выведет его из состояния смятения и растерянности на одном из наиболее важных этапов его пути? Князь Андрей, холодно приветствуя Пьера на пороге своего дома в Богучарове, тоже не мог предвидеть, что несколько часов спустя снова поднимет взгляд на высокое, вечное небо и ощутит возможности жизни, которые не чувствовал около двух лет.

Я перечитывал «Войну и мир» раз 15, но до сих пор переживаю за этих персонажей, хотя прекрасно знаю, чтó с ними произойдет. Мне хочется верить, что Пьер прав относительно возможности всеобщего братства на земле, хотя я с ужасом думаю, что ее может и не быть. Надеюсь, что князь Андрей на всю оставшуюся жизнь сохранит в душе чудесное видение высокого, бесконечного неба, хотя знаю, что так не будет…

Вот они, двое друзей; они по-прежнему ищут ответа на самые важные и трудные вопросы, в то время как другие желают простых ответов. Цитируя слова Достоевского о Левине из «Анны Карениной», про этих двух молодых искателей истины, Пьера и князя Андрея, можно сказать, что они – примеры «русских людей, которым нужна правда»{68}.

И все же, как только им начинает казаться, что они выследили и поймали эту загадочную сущность, достигли заветной цели и идеала совершенства, жизнь бьет по голове, указывая на обратное: «Нет, не совсем еще». И они продолжают идти сквозь тернии разочарования и отчаяния, упорствуя в своем стремлении к совершенству во Вселенной, у которой всегда другие планы.