ГЛАВА 48

Тьерри

Докурив сигарету и щелчком отбросив её в траву, я широким шагом направляюсь ко входу в больницу, каждая мышца в моём теле напряжена и готова кого-нибудь задушить.

Администраторша ёрзает в кресле, когда я подхожу.

— Могу я вам помочь? — спрашивает она с пустым выражением лица, будто внезапно меня не узнаёт.

— Мне нужна Джуд. И я пришёл за своей сестрой.

— У вас есть запись?

— Нет.

— Имя?

— Не зли меня, Натали.

Прочистив горло, она скользит рукой по столу, будто собираясь вызвать охрану, и я опускаю руку, перехватывая её.

— Я бы этого не делал.

Выдернув пистолет, я направляю его ей в череп.

— Обе руки на стол, чтобы я их видел.

Две дрожащие руки ложатся распластанными на поверхность стола.

— Я хочу, чтобы мою сестру привели ко мне. Сейчас же.

— В-в… ваша сссс-сестра… её здесь нет.

— Чушь собачья.

— Это правда, Тьерри.

Знакомый голос заставляет меня резко перевести пистолет в сторону, где Джуд стоит чуть поодаль, подняв руки в знак капитуляции.

— Её здесь нет. Её перевели.

— Где она, блядь?

— Давай поговорим. В моём кабинете?

Покачав головой, я бросаюсь к ней, и с поднятыми руками она пятится к стене позади.

— Нет. Говорить будешь прямо здесь. И расскажешь мне, где Фрэнни и Селеста.

— Это довольно сложная просьба.

— Позволь упростить. Говори, или я прострелю тебе лоб и выбью информацию из твоей администраторши вместо тебя.

Её губы растягиваются в улыбке, она переводит взгляд на администраторшу и обратно.

— Что скажешь насчёт поездки? Только ты и я.

Когда я не отвечаю, её улыбка становится шире.

— Я могу показать тебе, где твоя сестра. И Селеста.

Ярость тикает внутри меня, как бомба, готовая взорваться. Я дёргаю пистолетом, указывая ей на выход.

Без лишних слов она кивает администраторше.

— Я вернусь завтра. Пожалуйста, отмените мои записи на сегодня.

— Конечно, мисс Бижу.

Как только мы выходим из здания, она направляется к своему, как я предполагаю, Лексусу, припаркованному на первом ряду.

Я хватаю её за руку, останавливая.

— Нет. Поедем на моём грузовике.

— Мне гораздо комфортнее…

— Мне совершенно похуй, что делает тебе гораздо комфортнее.

— Хорошо, если ты так предпочитаешь.

Всё ещё держа её под прицелом, я веду её к водительскому сиденью моего грузовика и сам сажусь рядом, на пассажирское.

Прочистив горло, она протягивает ко мне руку.

— Можно ключ?

— Здесь кнопка запуска.

— Точно.

Дрожь в её руках, когда она нажимает кнопку запуска двигателя, говорит мне, что она нервничает.

Боится.

Отлично.

Она должна прекрасно понимать, насколько мало сейчас для меня стоит её жизнь.

Переведя грузовик в режим движения, она медленно выезжает с парковки и выруливает на шоссе.

На юг.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Если я скажу, ты убьёшь меня.

— Да.

— Если всё равно, тогда я бы предпочла не говорить.

— Я вполне могу получить нужную мне информацию и другими способами.

— Можешь. Но время имеет значение.

— В каком смысле?

— Середина лета.

Подавшись вперёд, она смотрит в небо.

— Сегодня ночью будет полнолуние.

— И что это значит?

— Это значит, что у тебя нет времени пытать меня ради информации. Я продержусь столько, сколько потребуется.

— Столько, сколько потребуется для чего?

— Чтобы началась церемония. Ритуал Зачатия и Жертвоприношения, который мы празднуем каждый год в это время.

Вероятно, тот самый больной ритуал, который я видел на видео, сохранённом на чипе некоторое время назад.

Волны ярости проходят сквозь меня, как приливная волна, при мысли о том, что кто-то может причинить Селесте подобное, и мне приходится заставлять себя случайно не нажать на курок.

— На мой следующий вопрос, Джуд, тебе лучше ответить очень осторожно. Кто-нибудь трогал Селесту?

— Ну… да ладно тебе, Тьерри, конечно, её трогали.

Подняв пистолет, я направляю его ей в голову, свободной рукой готовясь схватить руль, когда её мозги разлетятся по водительскому окну.

Её глаза расширяются, метаясь между мной и дорогой.

— Не так! Уверяю тебя. Не так. Церемония начнётся только через пару часов. С ней всё в порядке.

— Если ты мне врёшь, если кто-то причинит ей вред, я потрачу следующие семьдесят два часа, демонстрируя тебе свой уровень мастерства в том, как сохранять человеку жизнь во время мучительных пыток.

— Я не вру. Она жива и здорова.

Бросив на меня взгляд, Джуд кивает на мой пистолет.

— Тебе не обязательно держать его на мне. Я и так собиралась отвезти тебя туда.

— Почему?

— Потому что я считаю, что женщины гораздо менее жестоки, чем мужчины.

— И какое это имеет отношение ко всему этому?

— Вообще-то, самое прямое. Но это довольно длинная история.

— Похоже, времени у нас достаточно.

— Хорошо.

Обеими руками крепко вцепившись в руль, она смотрит сквозь лобовое стекло, словно собираясь с мыслями.

— Ты веришь в дьявола?

— В красного рогатого мужика с острым хвостом? Нет. Не верю.

Она вздыхает.

— Жаль. Ты бы, наверное, оценил эту историю гораздо больше, если бы верил.

— Представь, что я верю.

— Хорошо. Мне было шестнадцать, когда дьявол впервые соблазнил меня. Это был мой отец. — судорожно сглотнув, она даже не удосуживается посмотреть на меня. — Он приходил ко мне каждую ночь, на раздвоенных копытах, которые цокали по деревянному полу. Однажды ночью он спросил, чего я желаю, и я сказала, что хочу быть умнее, чем он. Он засмеялся. — улыбаясь, она качает головой. — Через три года он умер от хронического отравления мышьяком. — смешок, который она пытается сдержать, не прорывается сквозь плотно сжатые губы. — Когда я встретила мужа, я была невинна, словно зимний ягнёнок и лелеяла надежду на то счастье, которого никогда не знала. Но, увы, оказалось, что мой муж всегда предпочитал общество зимних ягнят. И по мере того, как я старела, он стал искать целое стадо. — вздохнув, она снова качает головой. — Он подарил мне лучшее, что в нём было — нашего сыне. Даже если сам он этого не понимал. Он утверждал, что наш ребёнок бесполезен и уродлив из-за небольшого, довольно незначительного дефекта позвоночника. Знаешь, что делают родственники моего мужа с бесполезными младенцами? Вырезают им языки. Но я этого не допустила. — странный рывок её головы заставляет мои мышцы сжаться вокруг рукоятки пистолета, и я понимаю, что это тик. Такой, какого я никогда раньше не видел у Джуд. — Я знала, что дьявол злится на меня и что рано или поздно он вернётся, чтобы заявить на меня свои права. Видишь ли, он не любит, когда его перехитряют. Иногда я думаю, что он маскируется, чтобы обмануть нас. Няня, которую я наняла, снаружи была сладкой, словно сахар, но внутри её душа была черна, как глубины моря. Она соблазнила моего милого мальчика, когда ему едва исполнилось тринадцать. Увлекла его в мир плотских утех, который я знала слишком хорошо. — она делает паузу, но всё равно не смотрит на меня, продолжая свой рассказ холодным и отстранённым тоном. — Поэтому я избавилась от неё. И в ответ мой сын отомстил. — костяшки пальцев побелели, она сжимает руль. — Сначала это были мелкие жертвы. Грызунов я находила изувеченными по всему дому. Кости в карманах его брюк. Я пыталась спасти его, отправив на обследования и анализы. Когда они наконец вернули его мне, он уже не был тем же милым мальчиком. Он стал холоднее. Гораздо холоднее. И тогда я поняла, что дьявол вцепился в него своими когтями. И, в общем… после целой жизни в бегах я решила, что, возможно, пришло время сдаться. Я отдала ему свою душу. То, чего он и добивался всё это время. Взамен он забрал моего свинского мужа. И я наконец стала свободна. Свободна от мужчин, которые пытались править мной.

— Но ты не свободна. Тобой правит ещё один мужчина в твоей жизни.

— У меня, возможно, мало общего с праведниками, но я несу тот же крест, что и Мария, когда носила Иисуса. Какое это бремя — быть единственным сыном, который был избран.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не сравниваешь своего сына с Иисусом.

Она прикусывает нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку.

— Адольф носит метку.

— Какую метку?

— В наших убеждениях есть давнее пророчество, что адский отец выберет смертного сына, который будет служить глазами подземного мира. Шпионом. Невинного ребёнка, избранного не за веру, а за преданность. Взамен он дарует мальчику всё, чего тот больше всего желает в этом мире.

— Для меня это звучит как полная чушь.

Игнорируя меня, она продолжает свой рассказ.

— Бедная душа была обременена тьмой, ниспосланной на неё. В конце концов, он был смертным до мозга костей. Но говорят, что он заручился расположением своего отца, когда стал свидетелем ложного бога и сжёг храм огнём ада.

—Ты думаешь, Адольф — сын дьявола.

— Он им и является. Он был послан сюда, чтобы испытать нашу веру в Антитеуса.

По этой женщине плачет психушка.

— Что заставляет тебя так думать?

— Он носит знак своего отца. Татуировку на внутренней стороне запястья.

—Ты думаешь, что татуировка отмечает его как какого-то пророка Сатаны? Извини, Антитеуса. Секунду назад ты сказала, что был избран невинный ребёнок. Твой сын не звучит невинным для меня.

— Адольф был трудным ребёнком, без сомнения, но он не был изначально злым. И пока он остаётся верным своему Отцу, он будет вознаграждён тем, чего больше всего желает. Будь то власть, богатство, а может, и любовь.

— Спешу сообщить: психопаты не способны любить.

— Они должны. Я почти уверена, что мой отец любил меня. Как и мой муж. Когда-то.

Пистолет всё ещё направлен на неё, я качаю головой, смеясь.

— Ты хоть представляешь, насколько неадекватно ты звучишь прямо сейчас?

— А ты хоть представляешь, насколько скучно ты звучишь прямо сейчас? Наш род существует веками, преследуемый той же религиозной догмой, из-за которой ты ставишь под сомнение моё здравомыслие. Речь не идёт о добре или зле. Речь идёт о том, чтобы наслаждаться жизнью без лицемерия. Я провела лучшую часть своего детства, чувствуя вину за то, что я грешница, в то время как мой праведный ублюдок-отец насиловал меня в двух комнатах от матери. Скажи мне, кто здесь сумасшедший.

— Значит, Адольф… это тот самый Le Bouc Noir.

— Он прославился за эти годы.

— И ты думаешь, я оставлю его в живых после сегодняшней ночи? Попрощайся с мечтами о внуках

— Или нет. У него есть один ребёнок. Твоя сводная сестра.

Её слова доходят до меня не сразу, я сижу и смотрю на неё, пытаясь осмыслить их.

— Что ты только что сказала?

— Адольф — отец Фрэнни. Я её бабушка.

Как только она произносит это, мои мысли возвращаются к той ночи, почти десять лет назад. Блондин, трахающий мою мать, возможно, ему тогда было не больше двадцати пяти. Он был одним из троих, которые в итоге изнасиловали мою мать.

— Их было трое.

— О, да ладно, Тьерри. Двое из тех мужчин были мексиканцами. Скажи мне, у Фрэнни есть хоть капелька мексиканской крови? Она белая, как призрак.

Я заставляю руку оставаться устойчивой, чтобы не выдать кипящий внутри меня гнев. Если эта женщина думает, что этой историей сможет пробраться мне под кожу, то, возможно, считает, что получила преимущество.

— Я узнала о ней всего несколько лет назад, когда информация сама ко мне попала. Она была моей единственной внучкой, о которой я знала, поэтому я заплатила огромную сумму денег, чтобы её отыскать. Тогда-то я и нашла её в том ужасном заведении. Не пойми меня неправильно, это было лучшее заведение в штате. Я не виню тебя за то, что ты отправил её туда. Но само здание было не на высшем уровне, поэтому я решила стать инвестором. Чтобы модернизировать заведение, одновременно заботясь о моей дорогой Фрэнни. Моей милой девочке.

Все эти годы мне никогда не было понятно, почему Джуд так часто крутилась там. Женщина с таким количеством денег. Вот почему она так относилась к моей сестре. Возможно, она говорит правду.

— Твой сын изнасиловал мою мать.

— И в результате родилась прекрасная девочка. Можешь представить себе жизнь без Фрэнни?
Я даже не удосужусь отвечать на такой глупый вопрос.


Даже если ответ — нет, я никогда не соглашался с решением матери вынашивать этого ребёнка. Ребёнка садистского насильника. 
Со временем я научился заботиться о своей сестре, но это не меняет того факта, что, будь у меня шанс, я перерезал бы ему горло, прежде чем он успел бы оплодотворить мою мать.

— Запомни мои слова. Я убью его сегодня ночью.

— Ты не можешь убить бессмертную душу, Тьерри. Это невозможно.

— Поживём — увидим.

— Поместье Шарпантье? — сквозь лобовое стекло я смотрю на заброшенный дом, возвышающийся во тьме и кажущийся пустым.

За исключением того, что перед ним припарковано около дюжины машин, говорящих об обратном. Увидев их, я быстро проверяю пистолет.

— Я решила, что этот памятник должен остаться тем из нас, кто всё ещё несёт на себе бремя его истории. Предков моего мужа сожгли за их верования. И ради чего? Ради кучки мятежных рабов, чьи души не стоили и ведра мочи.

Она выбирается с водительского сиденья, и я, держа оружие наготове, иду следом.

Глухие звуки доносятся откуда-то из дома, пока мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Дыра в стене, где я впервые нашёл Селесту в ту ночь, когда приехал сюда расследовать, была расширена, окружающий гипсокартон полностью содран, открывая дверь в заднюю комнату.

Проходя через помещение за ней, Джуд оглядывается на меня и улыбается.

— Какое счастье — найти эту тайную комнату. Столько отсылок и чудесных источников. Так волшебно!

Она подводит меня к красной двери, под которой мне приходится пригнуть голову, чтобы не удариться.

Тихие распевы отражаются от каменных стен, пока мы спускаемся по винтовой лестнице. Запах горящих свечей и ладана заглушает сырой привкус плесени.

Стены расходятся, открывая огромную камеру с четырьмя отдельными арками, стоящими друг напротив друга. Когда Джуд оказывается впереди меня, я хватаю её за плечо, удерживая, и продолжаю держать пистолет нацеленным на неё на случай, если всё пойдёт к чертям.

Прямо в центре группа примерно из двадцати человек распевает и гудит, все в козлиных черепах, как тот, что был на видео, которое я смотрел. Они собрались вокруг какого-то извращённого алтаря с возвышающимся ложем, покрытым чёрной тканью, и расставленными вокруг чёрными свечами.

На его поверхности лежит Селеста.

Все мои мышцы напрягаются при виде её, одетой в белое платье, неподвижной.

Без движения.

Безжизненной? С такого расстояния трудно сказать. Что-то внутри меня ломается, как хрупкая ветка, и я так сильно вдавливаю дуло пистолета в позвоночник Джуд, что она наверняка чувствует ярость, гремящую во мне.

— Обещаю, она всё ещё жива. Пока что. Просто под наркотиками, — говорит она через плечо, будто слышит мои мысли.

Но перед внутренним взором у меня лишь тот человек в черепе, зернистое видео, где он жестоко вдалбливается в девушку на земле, с тем приспособлением на члене. Моё сознание уже рисует его сверху на Селесте.

Эти крики. Эти грёбаные крики стучат в мой череп.

Из всего беспощадного, что я видел и сам совершал, именно то видео каким-то образом выбило меня из равновесия.

Даже сейчас, видя её разложенной вот так, я не могу это отпустить.

Я не могу перестать слышать её крики.

Её крики. Не той девушки на видео — Селесты. Моей Селесты.

Воздух в лёгких густеет, пальцы крепко сжимают спусковой крючок, готовые перестрелять каждого из этих безумных ублюдков, начиная с ведущей меня безумной суки.

Эта нервозность мне не свойственна.

Годами я оттачивал способность сохранять спокойствие, ступая на территорию врага. Думать. Просчитывать. Потому что поспешность убивает.

Но вид Селесты выбил мне разум.

Заблокируй это, велит мне остаток здравомыслия.

Но я не могу.

Чем дольше я смотрю, тем больше крови хочу пролить.

Полностью отвлечённый ею, я на мгновение теряю связь со своими инстинктами, и в тот момент, когда достигаю нижней ступени, они возвращаются на полной скорости.

Щекотка на затылке заставляет меня обернуться.

Одновременно с тем, как я нажимаю на спуск, гигант в черепной маске грубой силой выбивает оружие из моей руки.

Пуля, предназначенная ему, звенит о металл где-то слева.

Коллективные вздохи позади говорят мне, что толпа заметила происходящее.

Я замахиваюсь для удара, но мой кулак оказывается зажат в сокрушительной хватке его руки, а в следующую секунду пистолет уже направлен мне в лоб.

Щелчок позади заставляет меня быстро бросить взгляд через плечо, где вторая фигура в маске целится мне в спину.

Я снова перевожу внимание на того, кто держит мой кулак.

Не первый раз я смотрю в жерло оружия, иначе, вероятно, уже обосрался бы, как любой нормальный человек, который не провёл большую часть жизни, проливая кровь ради картеля.

К несчастью, моего пистолета больше нет под рукой, чтобы проверить скорость его реакции.

Глупая ошибка, вызванная тем единственным, чему меня учили никогда не поддаваться: рассеянности.

И всё же я выяснил, что лишь малый процент людей способен действительно выстрелить в человека с такого расстояния без прямой провокации.

И этот парень явно не из их числа — по дрожи в его руке.

Он не хочет стрелять.

— Ты пожалеешь, что направил на меня пушку, друг.

Ровный тон моего голоса выверен. Отточен. Намерен.

— Au contraire, кузен. Это ты должен сейчас сожалеть.

Воздух будто выходит из меня.

Все защитные стены, которые я только что выстроил, рушатся, как римский монумент.

Ледяной шок закручивается во мне, и я качаю головой, не веря.

Мужчина с пистолетом поднимает маску.

Люк.

Судорожно выдохнув, я хмурюсь, пытаясь осмыслить это.

— Какого…?

— Все эти годы я смотрел, как ты из никого становишься кем-то. Не сходилось, что мы выросли в одном месте. Жили одной жизнью. Но потом я понял. Дело было не в твоих деньгах. Так что я связался с Ариком, и он открыл мне совершенно новый мир, о существовании которого я даже не знал.

Арик.

Единственный раз, когда Люк мог пересечься с этим грязным федералом, был на карточных играх, где тот иногда появлялся.

— Ты грёбаный лживый предатель.

— Правда? — его брови сходятся в хмуром выражении, и он поднимает оружие выше. — Тогда и ты тоже. Кузен.

Желтеющие синяки под его глазом мгновенно возвращают меня к ночи, когда Арик напал на Селесту. К ночи, когда Люк утверждал, что на него напали.

— Ты подставил её. Это ты сказал Арику, где искать Селесту.

Мне приходится буквально проталкивать слова сквозь зубы, сжатые так сильно, что они едва не трескаются.

— Это было моё первое официальное задание, и я справился блестяще. Признаю, было бы куда проще, если б он просто забрал её прямо из моего дома, но я не настолько доверял этому грязному федералу, чтобы позволить ему знать, где я живу.

— И всё же ты преподнёс Селесту, мою женщину, на грёбаном серебряном блюдечке.

— А ты прикончил его, как воду на раскалённом пламени, так что, думаю, мы оба в выигрыше.

— Почему? Почему ты это сделал?

— Устал. Устал смотреть, как все остальные получают своё. Устал вечно оставаться в тени.

— Твой бизнес шёл вполне нормально.

— Он разваливался. Я не хотел говорить тебе и выглядеть идиотом. Но теперь всё лучше. Намного лучше.

Переведя взгляд обратно на Джуд, я сдерживаю ярость, кипящую внутри, готовую вот-вот вырваться наружу.

— Где Фрэнни? Ты сказала, что покажешь мне Селесту и Фрэнни.

— Ох. Ну, я собиралась показать тебе Фрэнни, но ты настоял, чтобы мы поехали на твоём грузовике. Она последние два дня была в моём багажнике.

Мне требуется секунда, чтобы осознать сказанное. Мой мозг сейчас так отчаянно настроен нажать на спуск, что палец дёргается.

— Уверяю тебя, это была милосердная смерть. Я просто слегка увеличила дозу её лекарств, и она спокойно уплыла в вечный сон. — склонив голову, она складывает руки на груди. — Ну же, Тьерри. Скажи, разве хотя бы малая часть тебя не испытала облегчения, избавившись от этого бремени в своей жизни? Чёрт, я её бабушка, и даже я больше не могла на это смотреть. А после той вспышки с Селестой насчёт младенцев? Я не могла рисковать, что она что-нибудь скажет.

— Она знала? Обо всём этом? О том, чем вы занимаетесь?

— Признаю, для неё это оказалось чересчур. Она не особенно одобряла жертвоприношения.

Нечеловеческая ярость вырывается из моей груди, когда я бросаюсь к ней, но кузен резко дёргает меня назад.

Развернувшись, я вбиваю кулак ему в рёбра, добиваясь лишь тихого хрипа. Следующим ударом я врезаю ему в челюсть, и он пошатывается, отпуская меня.

Я снова бью — точно в нос.

Кровь брызжет по его щеке.

Ещё удар — снова в челюсть.

Когда я разворачиваюсь обратно к Джуд, он стреляет мне в ногу.

Сокрушительная боль простреливает бедро, разрывая плоть, как расплавленное лезвие.

— Ублюдок!

Я игнорирую боль и продолжаю рваться к ней, но второй вооружённый человек встаёт перед ней, уже второй раз за эту ночь направляя дуло мне в лоб.

Остановленный, я рычу от бессильной ярости, молча клянясь пустить пулю в сердце этой женщины до конца ночи.

— Думаю, пора начинать церемонию. Напряжение здесь становится чересчур высоким.

Джуд буквально в одном вдохе от того, чтобы я её задушил, к чёрту последствия.

Но это отвлечение может дать мне шанс продумать, как безопасно вытащить отсюда себя и Селесту.

— Люк, если не возражаешь, присмотри хорошенько за этим. Уверена, события этого вечера окажутся довольно тревожными для нашего сердитого гостя.

— Конечно, мисс Бижу.

В ту же секунду, как она уходит, Люк поднимает пистолет, заставляя меня отойти в сторону, прямо за пределы круга.

Хромая вокруг толпы, я оглядываюсь назад, желая лишь стереть эту самодовольную гримасу с его грёбаного лица.

Второй стрелок идёт за нами, занимая место позади нас с Люком, ни на секунду не убирая оружие с моей головы.

— Ну ты и грёбаный герой, — говорю я сквозь песнопения.

— Чья бы корова мычала, да? И не думай, будто это что-то личное против твоей fille. Мне Селеста нравилась.

— Настолько, что ты отдал её мяснику? Va te faire enculer.⁹⁹

Громкий звук рога заставляет меня вновь посмотреть в центр круга, который расступается перед фигурой в чёрном плаще.

С величественной грацией, которую я уже видел однажды, он проходит в центр, туда, где лежит Селеста без сознания.

— Le Bouc Noir.

Благоговение в голосе Люка ясно даёт понять: крючки уже глубоко вонзились в него.

Вероятность вытащить его из этого безумия теперь ничтожна, но попытаться стоит.

— Не делай этого, Люк. Это не ты. Пойдём с нами, с Селестой и мной. Мы можем покинуть этот остров. Уехать далеко отсюда.

Заодно я изучаю возможные пути отхода.

Ничего.

Единственный выход — лестница, по которой мы спустились.

— И зачем мне это, когда для меня всё только начинает становиться по-настоящему хорошим?

— Что в этом хорошего?

Не успеваю я договорить, как в круг входит ещё одна фигура в чёрном.

Изящные руки с красными ногтями откидывают капюшон.

И ужас опускается на меня.

Вероника.

— Ну скажи, разве это не одна чертовски хорошенькая catin? Parrain благословит её этой ночью. А я надеюсь заделать ей ребёнка.

Ситуация настолько кошмарна, что я уже не знаю, смеяться мне или врезать самому себе по лицу, чтобы проверить, не сплю ли я.

И мужчина в плаще, и Вероника заняты зажиганием свечей и песнопениями.

Дальше я оцениваю крупных участников — тех, кто вероятнее всего окажет серьёзное сопротивление.

Помимо кузена и вооружённого мужчины позади нас, в круге ещё двое достаточно крепких.

Как только я устраню стрелка позади, нужно будет обезвредить их.

И Люка.

А затем — вывести Селесту сквозь остальную толпу, которая может очень быстро стать агрессивной.

Оглядывая помещение, я замечаю и третью задачу для побега.

Если удастся загнать их через одну из арок, конструкцию которой держит подгнившая деревянная балка, возможно, я смогу запереть их в одной из комнат.

Мой взгляд скользит вверх.

Дерево провисло, изъеденное гнилью.

Похоже, одного хорошего удара хватит, чтобы обрушить её.

Но первая задача?

Забрать пистолет у Люка.

— Насколько я помню, жрец на этих чёрных мессах трахает одну из женщин, — язвлю я.

Если я что и знаю о своём кузене, так это то, что он ревнив и собственнически настроен до крайности.

— Да, твою fille, chat. Не мою.

Сжав кулаки так сильно, что суставы белеют, я загоняю бушующее внутри адское пламя обратно вглубь себя.

Похоже, я ревнив не меньше его.

Но нельзя всё испортить из-за пары случайных слов.

— Твоё невежество поражает, кузен. Ты серьёзно ни разу не интересовался о том, что здесь происходит?

Долгая пауза даёт понять: он начинает сомневаться.

Мне нужно усилить отвлечение.

— Это называют Ритуалом Отца и Жертвы. Он собирается трахнуть и оплодотворить Веронику.

— Тебе лучше заткнуться, пока я не всадил пулю тебе в задницу.

— Это твой шанс, Люк. Мы можем убраться отсюда к чёрту. Все четверо. Вместе. Мы семья.

— Я серьёзно, Тьерри. Не заставляй меня пристрелить тебя насмерть. Я не хочу, но сделаю это.

Распевы усиливаются с той же яростью, что, как я представляю, сейчас колотит и его.

— Почему они заставили нас стоять вне круга, Люк? Обоих? Почему ты не там, внутри, не распеваешь вместе с ними? Почему держат нас обоих в стороне?

— Я должен следить за тобой.

— Почему не кто-то другой? Почему именно ты, когда твоя женщина там?

Распевы становятся громче.

Более безумными.

Сквозь толпу я наблюдаю, как первая фигура снимает только плащ, оставляя лицо скрытым за козлиным черепом, открывая бледное белое тело, покрытое всевозможными татуировками.

Неестественный изгиб его спины напоминает уродство, о котором Джуд рассказывала мне по дороге сюда, говоря о своём сыне.

Я не сомневаюсь — это тот самый человек, которого я видел у Хулио.

Тот, которого боялся Кастельяно. Тот самый, кто изнасиловал мою мать.

И я непременно смакую его убийство последним.

Мои мысли возвращаются к видео, которое я видел. К девушке в лесу. Изнасилованной и убитой на камеру. К приспособлению, которое использовалось для этого.

Нет ни единого шанса в аду, что я просто буду стоять и смотреть, как это происходит с Селестой.

Я прострелю головы каждому в этой комнате — включая собственного кузена и принцессу картеля — прежде чем позволю этому случиться.

Вероника кружит вокруг татуированного мужчины, затем опускается перед ним на колени.

В тот момент, когда он запрокидывает голову назад, становится очевидно, что происходит, даже если через толпу мне плохо видно.

— Какого хрена? — Люк подаётся вперёд, наконец осознавая.

Сквозь песнопения слышны довольные стоны мужчины.

Похоже, он заставляет её подняться, сжав кулак в её волосах, а затем разворачивает.

По резкому рывку её тела ясно: он трахает её сзади.

И теперь по залу разносятся уже её стоны.

— Какого хрена ты творишь?! Прекрати!

Люк шагает мимо меня, и я без труда выхватываю пистолет из его рук.

По отсутствию удивления в его глазах, когда он оглядывается на меня, становится ясно — это было намеренно.

Я резко разворачиваюсь и всаживаю точный выстрел в человека позади себя прежде, чем он успевает хотя бы коснуться спуска.

В ту же секунду, как он роняет оружие и валится на пол, я хватаю его пистолет.

Стоны Вероники становятся громче.

Песнопения усиливаются.

Татуированный мужчина резко запрокидывает голову женщины назад и, прежде чем кто-либо успевает его остановить, перерезает ей горло.

— Нет!

Крик Люка отражается от стен, и он бросается к кругу.

— Я тебя, блядь, убью!

Раздаётся выстрел.

Ещё один.

Третий.

Но это не мой пистолет.

Я нахожу взглядом Джуд — она стоит с моим, вероятно, выбитым ранее оружием, направленным на моего кузена, который теперь лежит на полу, задыхаясь.

Кто-то загораживает её, вставая перед ней.

Вместо неё я убираю двух крупных мужчин из толпы: одному пуля входит в позвоночник, другому — в горло под маской.

Моя меткость безупречна.

Годы практики с пистолетом, приставленным к моему виску на случай промаха, сделали из меня эффектного ублюдка.

Оба падают, как мухи.

Крики отскакивают от стен, когда толпа рассыпается.

Я обхожу помещение, хромая на здоровой ноге к единственному выходу, сгоняя разбегающуюся группу обратно к арке.

Моё оружие направлено на Джуд, стоящую рядом с уже снова облачённым в плащ мужчиной.

Слишком близко к Селесте.

Но если я разоружу её, смогу оттеснить их назад.

Один из членов секты рычит и бросается на меня.

Я стреляю ему в живот, смертельно ранив.

Остальная толпа пятится назад, сама того не осознавая, собираясь именно там, где мне нужно.

Татуированный мужчина снимает козлиный череп и смутное воспоминание ударяет по мне, как трещина по нервам.

Вспышки памяти: Он моложе. Меньше татуировок. Вдалбливается в мою мать. Белоснежные волосы. Светлые брови. И жуткие чёрные татуировки склер.

Ублюдок выглядит как демон.

Внутри меня пульсирует ярость.

Убей его.

Слова звенят в моей голове.

Будто услышав их, он опускается рядом с Селестой, нож в руке.

И в ту секунду, когда лезвие касается её горла, я перевожу пистолет на него.

— Хоть немного её порежешь — и я разнесу твою грёбаную башку.

Когда я беру на прицел лоб её сына, Джуд бросается перед ним, заслоняя его.

— Я не позволю тебе навредить моему мальчику!

С криком она несётся на меня, и я инстинктивно всаживаю пулю прямо ей в сердце.

Но не раньше, чем её случайный выстрел прошивает мне руку чуть выше локтя.

Я роняю второй пистолет, который подобрал раньше.

Словно нервы мгновенно перебило, ледяное онемение растекается по руке, гася бело-горячее жжение от пули.

Игнорируя боль, я продолжаю держать пистолет, отобранный у Люка, нацеленным на толпу, которая начинает нервно двигаться.

Я провожу дулом пистолета по ним, угрожая выстрелить.

С широко распахнутыми глазами Джуд падает на колени прямо передо мной, хватая ртом воздух, как рыба, и цепляется за мою простреленную руку.

Она хмурится, когда она задирает рукав моей рубашки, рассматривая шрам на предплечье.

Кровь выплёскивается из её губ влажным кашлем, и она падает назад, всё ещё хмурясь, словно изучая меня.

— Ты… — хрипит она, захлёбываясь булькающей кровью в горле. — Метка на твоей руке. Нет… это не можешь быть ты. Не можешь! — В судорожном припадке она впивается в меня ногтями. — Ты не тот!

Кто-то из толпы движется к нам, и я снова машу пистолетом, удерживая их на расстоянии.

Джуд захлёбывается, выдыхает последний раз.

Я перевожу оружие обратно на Адольфа, который всё ещё сидит рядом с Селестой, гладя её по голове и ухмыляясь, издеваясь надо мной.

Боль рвёт мою ногу и руку, где пули всё ещё сидят в плоти, кровоточа.

Я хватаю упавший пистолет Джуд и засовываю его за пояс.

Стиснув зубы, подбираю третий.

Изо всех сил пытаюсь удержать его дрожащей рукой.

Одним оружием держу на прицеле толпу.

Другим — насколько позволяет опухшая, обожжённая плоть — неуверенно целюсь в Адольфа.

Раненый.

Слабый.

Я теряю опору на единственный шанс выбраться.

Сломать прогнившую балку, как планировал, значит дать Адольфу шанс уйти.

С Селестой.

Или без неё.

Но я не могу позволить себе потерять его из виду.

С моей основной рукой, ослабленной ранением, выстрелить ему точно в череп будет уже не так просто.

Если я промахнусь — одного лишь движения ножа хватит, чтобы она умерла.

Впервые мои руки дрожат.

От ярости? Или неуверенности? Я не могу понять. Вот чего я боялся больше всего. Момента, когда я, блядь, застыну.

Ослабну.

Стану безмозглым.

Я не выйду отсюда без неё живой.

Вдалеке эхом звучат слова. Голос моего отца.

— Я хочу, чтобы ты искал того белого кролика, сын. Ищи его по всему двору. А когда увидишь? Стреляй. Даже не думай. Просто стреляй.

Чёрные бусинки глаз сужаются от веселья, пока Адольф смотрит на меня в ответ.

— Не бойся, Тьерри. Стреляй.

Его слова пробирают меня дрожью до позвоночника, их проницательность застаёт врасплох.

— Сделай это.

Насмешка в его голосе царапает чувства, словно сталь по кости.

— Убей меня. Я в пределах идеальной дистанции для выстрела.

Внезапный паралич вызывает тревожный всплеск адреналина.

Прошли годы с тех пор, как я в последний раз колебался перед убийством.

— Не бойся. Очисти разум и стреляй.

Слова моего отца превращаются в голос Хулио, подталкивающий меня совершить первое убийство.

То самое, которое сделало меня чудовищем.

Но одна единственная ошибка может убить Селесту.

— Убирайся к чёрту от моей внучки!

Из толпы Жо швыряет череп на пол и бросается ко мне.

Используя менее устойчивую левую руку, я роняю её выстрелами в грудь и живот.

Она отшатывается назад, врезаясь в прогнившую балку, выбивая пыль и болезненный скрип повреждённого дерева.

Мужской крик, раздавшийся следом, должно быть, принадлежит Хэлу, когда ещё одна фигура в маске падает рядом с ней, укладывая её голову себе на колени.

Балка заметно дрожит под тяжестью арки.

Толпа за ней приходит в движение, словно встревоженная.

Перед глазами всё расплывается и расширяется, головокружение накрывает меня, и я трясу головой.

Я направляю оружие чуть левее них и стреляю в середину опоры.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь выстрелов подряд.

Я опустошаю магазин и отбрасываю пистолет, переключаясь на второй, чтобы сделать ещё два выстрела.

Толпа отступает глубже в помещение, похоже, не осознавая, что я сделал, пока балка наконец не ломается, треща, как согнутая ветка.

Крики тонут в звуке рушащегося дерева и камней, погребая их за грудой обломков.

Это почти невероятно — то, как арка рушится, стены по бокам осыпаются вместе с ней вплоть до следующей арки, которая каким-то образом остаётся стоять.

Прочная.

Игнорирующая все законы физики, которых я, чёрт возьми, всё равно не понимаю.

Deux ex fucking machina.¹⁰⁰

Оставшиеся три арки не дают всей камере обрушиться на нас троих, стоящих посреди неё.

Пыль висит в воздухе.

И когда последняя щепка падает в груду обломков, я замечаю торчащие наружу ноги Жо — от колен вниз.

— Похоже, остались только мы двое. И она.

Адольф прижимается щекой к Селесте, его лоб слишком близко к её лицу.

Именно тогда я замечаю подёргивание её руки, скрытой от него, лежащей на алтаре.

Сквозь собственное оцепенение я вижу, как она начинает приходить в себя сквозь наркотический туман.

Её глаза приоткрываются, и взгляд скользит в сторону, где его рука обвивает её шею, удерживая нож у горла.

Сжав губы, она дышит через расширенные ноздри, словно стараясь не привлечь внимание Адольфа.

Когда я поднимаю руку, дрожь в левой ладони заставляет меня стиснуть зубы от ярости.

Их головы двоятся.

Потом четверятся.

Я моргаю дважды, пытаясь сфокусироваться.

Шок и кровопотеря от пулевых ранений наконец накрывают меня.

Словно почувствовав мою слабость, Адольф усмехается, и длинный, почти змеиный язык выскальзывает между его губ, облизывая щёку Селесты.

С отвращением она зажмуривается, но когда открывает глаза вновь, они уже гораздо яснее.

Сквозь размытие я вижу, как понимание отражается на её лице.

— У меня есть для тебя шутка, — говорю я, отступая на шаг назад, пытаясь удержать руку твёрдой.

Улыбка этого хитрого ублюдка ползёт по моим нервам, заставляя покончить с ним.

Сейчас.

— Стреляй. Даже не думай. Просто стреляй, — эхом звучит голос моего отца.

— Я ведь никогда не говорил тебе, — насмешливо произносит он. — Твоя мать тоже была восхитительна на вкус. Я с нежностью вспоминаю ту ночь.

Ярость взрывается внутри меня.

Я навожу пистолет ему в лоб.

— Как называют священника с дырой в голове?

Не проходит и секунды, как Селеста слабо вскидывает руки.

Она выбивает нож из его руки и падает в сторону, скатываясь с края алтаря.

Без колебаний я всаживаю пулю ему в щёку.

— Мёртвецом, — говорю я, заканчивая шутку.

Хриплый стон разносится по камере, пока я, хромая, добираюсь до него и падаю рядом на колени.

С широко раскрытым от шока ртом он прижимает дрожащую руку к щеке, из отверстия в которой сочится кровь.

Я вдавливаю ладонь ему в горло.

Сильно.

Так сильно, что давление заставляет кровь из раны в щеке выплёскиваться яростными толчками.

Он беспомощно дёргается подо мной.

Хватает меня за руку, пытаясь оттолкнуть.

Бесполезно.

Я вижу только красное.

Задыхаясь, он царапает мою руку.

Я заношу кулак и вбиваю удар в его раненую щёку.

Снова.

И снова.

Кровь покрывает костяшки и брызжет мне в лицо.

Удар за ударом — вся моя ярость направляет каждый жест, пока его лицо не распухает.

Он замирает подо мной.

Вспышка света привлекает мой взгляд к свече, которую он, должно быть, опрокинул, падая.

Пламя быстро охватывает лежащую рядом книгу, загораясь на старом пергаменте, как на растопке.

Огонь перекидывается на другие книги.

На мантию мёртвого жреца.

Я отталкиваюсь от Адольфа и хватаю Селесту здоровой рукой, только сейчас замечая кровь на её ладонях.

Быстрый осмотр показывает небольшой порез на горле — нож, вероятно, всё же задел её, прежде чем выпал.

— Всё в порядке, — слабо говорит она, поднимаясь на ноги. — Думаю, это просто порез.

Всё ещё ослабленная наркотиками, она покачивается, пока мы, шатаясь, поднимаемся по лестнице.

Крики и шум позади означают, что остальные уже перелезают через завалы, отчаянно пытаясь выбраться.

Оглянувшись через плечо, я замечаю одного из членов культа без маски.

Сэмюэл Лоусон.

Мой грёбаный школьный футбольный тренер.

— Тьерри! Стой! — орёт он, карабкаясь за нами вверх по винтовой лестнице.

Я выбиваю красную дверь ногой и, пропуская Селесту вперёд, захлопываю её за собой.

Дверь сотрясается под ударами с другой стороны, но я удерживаю её и жестом требую ключ, всё ещё висящий на шее Селесты.

Когда она передаёт его, я запираю дверь, оставляя их всех внутри вместе с пламенем.

С той стороны доносятся удары и приглушённые крики.

— Тьерри! Пожалуйста! Открой дверь! Открой грёбаную дверь, Тьерри!

Вместо ответа я отступаю, помогая Селесте выбраться из дома.

Усадив её на переднее сиденье своего грузовика, я оборачиваюсь и вижу, как огонь уже вырывается из скрытой комнаты, распространяясь по всему дому.

К тому моменту, как я сажусь за руль, всё здание уже охвачено пламенем.

И пока я еду по длинной грунтовой дороге, в зеркале заднего вида я наблюдаю, как яростный пожар лижет ночное небо.