ГЛАВА 47
Селеста
Четыре часа спустя
Медленное моргание.
Пасмурное небо. Верхушки деревьев. Вороны.
Медленное моргание.
Комбинезон. Лопата. Спутанная копна волос, торчащая из-под изгиба длинных чёрных рогов.
Медленное моргание.
Деревья. Сильнейшее жжение, поднимающееся вдоль позвоночника. Боль в лодыжке.
Медленное моргание.
Царапающий звук трещит у меня в ушах.
Скрррт. Пауза. Скрррт. Пауза. Скрррт.
Навязчивая пульсация бьётся внутри моей головы, словно мозг раздулся внутри черепа. Морщась от боли, я поднимаю голову и обнаруживаю свои вытянутые ноги, зажатые в хватке огромной фигуры, которая тащит меня за собой.
Сквозь туманную пелену я всматриваюсь в происходящее передо мной, пытаясь понять, реально это или нет. Голова кажется тяжёлой, слишком тяжёлой, и я снова падаю на жёсткую поверхность, крепко зажмуриваясь от вспышки боли, простреливающей нос.
Скрррт. Пауза. Скрррт. Пауза. Скрррт.
Я тихо стону и заставляю себя снова сесть.
Как и прежде, передо мной чудовищная фигура человека, волокущего меня через лес.
Это не сон.
На этот раз сознание яснее, и я оглядываюсь на проносящуюся мимо листву и кусты, и грудь сковывает паника, когда до меня доходит осознание происходящего.
Протянув руку, я цепляюсь за толстое бревно, но кора сдирает кожу с моих пальцев, пока тело рывком уносят дальше, и когда туман окончательно растворяется, уступая место острым краям реальности, страх взрывается внутри меня приливом адреналина.
— Эй! Эй!
Я вырываю одну ногу, но это, похоже, нисколько не останавливает моего похитителя, который продолжает тащить меня, словно робот.
Ещё один удар босой ногой по руке, держащей вторую лодыжку, никак не ослабляет его хватку.
— Отпусти меня!
Обеими руками я хватаюсь за вывороченный корень мимо проходящего дерева и одновременно брыкаюсь.
Его хватка ослабевает.
Переворот на живот прожигает кожу полосой раскалённой боли там, где поверхность рвёт её, но я игнорирую жжение и вцепляюсь в землю.
Руки снова хватают мои лодыжки.
Я брыкаюсь.
Мои ноги поглощают толстые, неумолимые руки, сковывающие их так эффективно, что я не могу даже пошевелиться.
Тошнота трепещет в желудке, когда меня подбрасывают в воздух, как мешок картошки, и я с силой обрушиваюсь ему на спину.
Давление вспыхивает внутри черепа, пульсируя в носу, пока я вишу вниз головой.
Я не смею даже закричать, боясь, что голова взорвётся.
Жжение заставляет меня зажмуриться, ожидая, когда оно пройдёт.
Кровь стекает по моим беспомощно свисающим рукам.
Я впиваюсь ногтями в мясистую плоть его спины, но резкая боль от сильного щипка за бедро мгновенно останавливает мою атаку, и я вскрикиваю от глубокой, жгучей боли, которая, я уверена, означает разорванную кожу.
Головокружение снова накрывает меня.
Нет, пожалуйста. Только не отключайся. Только не отключайся.
Картина сужается.
И сужается.
И сужается..
Пальцы скользят по шраму на моём бедре. Нападавший вжимает свою твёрдую выпуклость в мои зажатые ноги, трётся об меня, его лицо скрыто под маской козлиного черепа.
— Хороший мальчик, Жак. Вот хороший мальчик! А теперь слезь с неё.
При звуке женского голоса я поднимаю взгляд и вижу вторую фигуру, тоже в козлином черепе, стоящую надо мной. Наклонив голову набок, она, кажется, какое-то мгновение изучает меня.
— Mais la, ты точь-в-точь как твоя мамочка, когда была p’tit fille.
Моя мама? Откуда она её знает?
Давление на мои ноги исчезает, и я опускаю взгляд, заметив, как огромная фигура отступает назад. Осколки костей, прикреплённые к его поясу как амулеты, стучат у бедра.
— Давай вытащим тебя отсюда.
Короткий кивок чудовищу в стороне — и она отходит, пока он снова дёргается ко мне.
Позади него появляется ещё одна фигура. Крупная, внушительная, с широкими плечами, выдающими силу, но я его не узнаю. Я не знаю, пришёл ли он причинить мне боль, как остальные.
Он обрушивает тяжёлое бревно на затылок чудовища.
Чудовище падает.
Визжит.
Незнакомец бьёт его снова и снова.
— Жак! — раздаётся голос позади.
Руки хватают меня.
Тянут назад.
Острая жгучая боль полосует челюсть.
— Оставь моего мальчика в покое, или я перережу ей горло.
Мужчина разворачивается к ней, его глаза горят злобой. Позади него чудовище визжит и стонет, катаясь по земле. Незнакомец не слушает женщину, а идёт к нам.
— Назад! Говорю тебе, назад!
Ледяное жжение полосует мою шею. Сначала не больно, но когда я касаюсь её, пальцы нащупывают разрез, где кожа разошлась, и чувствуют влагу.
Парализованная страхом, я смотрю в небо, тяжело дыша.
Белые лепестки падают с верхушек деревьев. Аромат цветущих магнолий. Пасмурное небо. Вороны.
— Селеста!
Незнакомый голос гремит в моей голове, когда лицо мужчины заслоняет обзор.
— Держись, девочка. Я вытащу тебя отсюда. Теперь ты в безопасности.
— Р… Р… Рсс…
Внезапная сухость в горле не даёт мне произнести имя, которое сказал мне отец.
— Я Расс. Расс Джеймс. Просто держись.
Небо надо мной темнеет. Крылья вороны расползаются, словно пятно краски по холсту.
Темнее.
Темнее.
Оно пожирает белые лепестки магнолии.
— Расс!
Я дёргаюсь, вырываясь из кошмара, и распахиваю глаза в окружающую тьму.
Кровь. Кровь на моём горле, капающая на одежду.
Запах. Ужасный, гнилостный запах земли и смерти, настолько глубоко въевшийся в мои чувства, что меня тошнит. Тяжёлый, удушающий жар висит в воздухе, густой и застойный в моих лёгких, пока дыхание режет меня изнутри.
Пот липнет к коже.
Колющие боли в черепе вспыхивают звёздами перед глазами, которые медленно растворяются в тенях.
Я понимаю, что это не кромешная тьма, потому что могу различить предметы в комнате — кресло-качалку, старый комод и пляску теней на стене от зажжённой свечи.
— Minou, minou… Я вижу тебя!
При звуке голоса я судорожно поворачиваюсь, только сейчас замечая, что мои запястья не двигаются.
Быстрый взгляд вверх показывает, что они привязаны верёвкой к стальной раме.
Смешок с другого конца комнаты вызывает во мне судорожный приступ страха, и я дёргаюсь вверх настолько, насколько позволяют путы.
Раздирающая боль по спине заставляет меня рухнуть обратно на мягкую поверхность, морщась от боли.
— Это была старая комната твоей мамочки. Где мы держали её целых девять месяцев, пока ты не родилась.
Из тёмного угла фигура наклоняется вперёд, и свет падает на знакомое лицо, а её голос отвлекает от мучительной боли.
— Жо?
— Я предпочитаю Бабуля Жо, но при данных обстоятельствах сойдёт.
— О чём ты говоришь? Что ты знаешь о моей матери?
Губы изгибаются в понимающей ухмылке, она приподнимает подбородок.
— Этот шрам на твоём горле. Я не хотела его оставлять, но этот Расс… он пытался навредить моему мальчику.
Опустив взгляд на предмет в руке, она наклоняет голову, а я рассматриваю маленькую тряпичную куклу с волосами из пряжи и бусинками вместо глаз — знакомую мне, — по которой она проводит большим пальцем.
— Я знаю о твоей мамочке всё. Учитывая, что я принимала у неё роды. В отличие от тебя, её отметили как производительницу. И какое счастье для нас, какое благословение, это точно!
Закрыв глаза, она запрокидывает подбородок к небу, качая головой с улыбкой.
— Она должна была нести плод нашего успеха!
Глубоко вдохнув, она открывает глаза, уставившись куда-то мимо меня.
— Уважаемые мужчины платили хорошие деньги, чтобы покрывать её. К сожалению, она не производила потомство так эффективно, как мы надеялись. Только когда она забеременела тобой, мы поняли, что будем спасены.
Продолжая гладить куклу, она словно погружается в воспоминания.
— Вивьен всегда была tête dure97. Упрямая. Даже ребёнком её приходилось пороть больше остальных, просто чтобы держать в узде. Canaille, вот она кто. Она отдала тебя тому доктору, но мы долго не знали об этом. Он прятал тебя в том доме. Сколько бы людей ни приходило расследовать, тебя никогда не было рядом. Никогда. А потом он начал выдвигать все эти обвинения. Рассказывать властям о нас. Выдавать наши секреты. Его пришлось заставить замолчать.
— Доктор… ты говоришь о моём отце?
— Он не был твоим отцом, chère. Твоя мамочка обещала нам, что не расскажет ему все наши секреты, но рассказала. Она рассказала ему всё.
Ледяной, онемевший шок расползается под моей кожей, и я качаю головой.
— Ты лжёшь. Он был моим отцом. Ты лжёшь мне.
— Боюсь, нет. Твоим отцом был мистер Бижу.
Имя кажется знакомым, но я не могу понять, где слышала его раньше.
— Тот мужчина всегда желал твою мамочку, и мы были в восторге, когда он выбрал её для размножения. Хорошие гены у него были.
Бижу. Где я это слышала?
Мой разум возвращается к тому дню в больнице, когда мы навещали сестру Тьерри. Он познакомил меня с женщиной.
Бижу.
Странной женщиной, которая проявила подозрительный интерес к моему шраму.
Это единственная причина, по которой я вообще её запомнила.
— Нет. Ты лжёшь!
— Я не лгу тебе. Мне незачем лгать. Мужчина уже мёртв. Знаешь как? Просто упал и умер. Так просто. Вот что бывает, когда мы отказываемся от своих даров. Нас за это наказывают. А наш жрец был зол. Очень зол.
Мрачное выражение ложится на её лицо, пока она смотрит вдаль.
— La misère. Мы потеряли всё. Наш бизнес. Нашу семью. Нас изгнали из стада. Поэтому мы попытались всё исправить. Мы принесли Вивьен в жертву. Но это ни черта не изменило.
— Вы убили мою мать?
Мой разум возвращается к образам женщины, которых я нашла в детстве — лежащей в лесу, изрезанной, замученной.
— Вы, блядь, убили мою мать?
— Мы думали, это всё исправит. А потом мы нашли тебя. Ты жила с тем доктором. Мы пытались забрать тебя обратно и всё исправить, но он… он отказался вернуть то, что по праву принадлежало нам. Ты принадлежала нам.
Поджав губы от злости, она качает головой.
— Та Апполин, с которой твоя мама подружилась, помогла забрать тебя. Знай я тогда, я бы и с той дружбой покончила. Но судьба сама позаботилась о ней той автокатастрофой.
Апполин.
Мать Бри.
Та самая, которую Расс убил, будучи пьяным за рулём.
Я читала о ней в записях отца — как она помогла моей матери сбежать. Как постоянно нервничала, оглядываясь через плечо.
Наверное, ожидая, что эти безумные ублюдки придут и за ней.
И всё же она помогла моей матери.
Тошнота скручивает мой желудок тугими узлами.
— У нас не было выбора, кроме как пойти за тобой. Вернуть украденное.
Качая головой, я смотрю на неё сквозь пелену свежих слёз.
— Вы убили моего отца. И Бабулю. Вы, мать вашу, изрубили их мачете!
Путы впиваются в кожу, когда я дёргаюсь, посылая вспышку боли в запястья и спину.
Сжав челюсть, она наклоняет голову.
— А ну ка слушай сюда. Мне не нравится, что ты называешь другую женщину Бабулей. Я — единственная Бабуля, которая у тебя есть. Но та встала у нас на пути. Мы не хотели ей вредить. Нам нужен был доктор.
— Вы все психи. Вы, блядь, сумасшедшие!
— А ты упрямая. Прямо как твоя мама. Но ничего. Très bien. Теперь всё будет хорошо.
Указывая на шрам на моём бедре, она кивает.
— Ты всё ещё носишь метку. Ещё есть время всё исправить. Мы давно наблюдали за Бержеронами, ждали дня, когда его папаша вернётся. Даже перебрались обратно в эти болота, чтобы следить за ним. Мы знали, что ты вернёшься к нам.
Движение у двери отвлекает моё внимание.
Большой, неуклюжий мужчина тяжело плюхается на пол.
Тот самый, что тащил меня через лес, как я предполагаю, хотя без маски он выглядит куда менее устрашающе.
Скорее по-детски.
В руке у него связка костей на верёвке, и он проводит большим пальцем по одной из них, пока другой рукой перекатывает что-то.
В тусклом свете трудно разглядеть, но оно белое, круглое, и, Господи, я молюсь, чтобы это не было грёбаным глазным яблоком.
Худой пожилой мужчина с седеющими волосами проносится мимо двери, едва не споткнувшись о сидящего на полу ребёнка-мужчину, и отвешивает ему подзатыльник.
— Чёрт побери, Жак! Уйди с дороги!
Ребёнок-мужчина визжит, потирая ушибленное место, и этот звук пробуждает во мне вспышку памяти.
Лишь мгновение: мужчина катается по земле от боли где-то в лесу, визжа как животное.
— Не обращай внимания на дядюшку Жака. Он как большой ребёнок. Мальчишка тупее кучи камней, но сильный. Полезный. Великий Le Bouc, правда, так не считал. Называл его мякиной. Тем, кто родился неправильным, вырезают языки. Говорят, они говорят на языке свиней. Мне говорили, что лучше бы избавиться от него совсем, но… я не смогла. Не с моим Жаком.
— Кто такой Le Bouc?
— Le Bouc Noir. Чёрный Козёл. Некоторые зовут его Наблюдателем. Он всегда следит за нами. Всегда слышит, что мы говорим.
Прижав палец к губам, она улыбается, бегая глазами по комнате.
— Он слушает.
Всё, что она говорит, звучит нелепо. Чертовски абсурдно. Словно я провалилась в другой мир.
Может, меня слишком сильно ударили по голове.
— Ты больная.
— Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, chère. Из-за тебя.
Поднявшись, она пересекает комнату, и, когда кладёт куклу на кровать рядом со мной, я инстинктивно отдёргиваюсь.
— Твоя жертва подарит нам блага мира.
— Что случилось с Марсель?
Понимающий блеск в её глазах переворачивает мой желудок, и она кивает в сторону сына.
— Он вон там держит то, что от неё осталось.
Ещё один взгляд на то, что я теперь почти уверена является глазным яблоком, и страх начинает гудеть под моей кожей.
— Даём её позвоночнику высохнуть для ожерелья.
— Вы, блядь, больные. Вы все, блядь, больные!
Металл скрипит, пока я извиваюсь в путах, а пульсация в черепе усиливается от моих криков.
— Вы, блядь, больные! Больные!
— О, pauvre ti bête98! Успокойся. Мы не убивали ту девушку. Грязный федерал сделал это.
Арик.
Но я не удивлена.
Я просто до последнего надеялась, что она ещё жива.
— Мы просто избавились от тела. И взяли пару сувениров. Я даже тому придурку не доверяю, поэтому не сказала ему, что ты жила с Тьерри. Могла бы, но не сказала.
Холодные морщинистые руки трут мои руки, вызывая дрожь отвращения.
— У тебя frissons. Успокойся. Тебе нужен отдых. Впереди большая ночь. Нужно тебя вымыть и подготовить. Но сначала…
Жо выбегает из комнаты, и, когда возвращается, игла в её руке заставляет тревогу оглушительно взреветь внутри меня.
— Нет! Нет!
Сопротивление бесполезно, когда она зовёт сына удерживать мои ноги, и сокрушающее давление вырывает из меня крик.
Голос срывается от воплей, разрывающих моё горло.
Игла впивается в бедро, и моё тело дёргается под тяжестью мужчины, прижимающего меня.