ГЛАВА 49

Тьерри

Неделю спустя…

Хулио сидит в кресле напротив меня, потягивая текилу. Его язык скользит по губам, пока он поднимает стакан.

— Reposado¹⁰¹.

— Ты обрёк меня на эту жизнь, — говорю я, поставив на его стол свой стакан с наполовину выпитым виски. — Ты манипуляциями втянул меня в жизнь, которой я не хотел.

— И всё же, посмотри на себя. Ты успешен. У тебя есть женщина. — Он пожимает плечами. — И, что лучше всего, ты всё ещё жив.

— Я хочу выйти из игры.

— Невозможно.

— Правда? Возможно, я недооценил твою власть.

Указывая на меня пальцем, он усмехается.

— Манипуляции со мной ни к чему не приведут, мой друг.

— Сын, которого ты выбрал, верно? А ты — дьявол.

— Diablo. Demonio. Lucifer. Какая разница, как назвать, понимаешь? — пожав плечами, он делает ещё глоток текилы и качает головой. — Такой мягкий напиток. Почти жаль, что в итоге он превращается в мочу.

— Человек-козел. Это тоже ты?

— Человек-козел — всего лишь идея, поддерживаемая теми, кому необходимо во что-то верить. Он для них как козёл отпущения за их дерьмовые жизни. Они приносят ему жертвы, веря, что успех станет их. Бла-бла-бла. Вера — очень мощная вещь. Даже когда она не полностью основана на фактах.

— Какая у тебя связь с Джуд?

Приподняв брови, он вздыхает.

— Она пришла ко мне много лет назад. Попросила избавиться от её мужа. В одиночку он был для неё слишком могущественным. Любопытная женщина, эта Джуд. Любила всю эту хрень с «папочкой» в сексе.

— А Вероника? Ты отдал её им. Почему?

— Её отец не смог заплатить цену за свой успех. Ему дали выбор между собой и дочерью. И что, чёрт возьми, мне было делать с такой девчонкой?

— Он был твоим работодателем.

Кривая улыбка растягивает его губы.

— Знаешь, что делает мужчин могущественными? — не дав мне ответить, он продолжает: — Страх. Мужчины, управляющие картелями, находятся у власти только потому, что столь многие их боятся. Сними с них их устрашающие маски — и увидишь лишь плоть и кровь, как у любого другого мужчины. Жалкие, на самом деле.

— Кроме тебя.

— Я не люблю, следовательно, мне нечего бояться. Отец Вероники знает это лучше всех. Всё-таки он мой брат. И даже он не был бы избавлен от моего гнева.

— Почему я?

— Скажу тебе вот что. Будь я когда-либо способен на такую вещь, как любовь, что ж… — Он поднимает стакан, словно произносит тост. — Ты всегда был у меня фаворитом.

— Почему?

— Помнишь тот день в лесу? Когда ты нашёл своего отца с пистолетом во рту?

Моя кожа леденеет от этого вопроса. Насколько мне было известно, тогда в лесу были только отец и я.

— Скажи, какая мысль пришла тебе в голову, когда ты наблюдал, как он размышляет о самоубийстве?

Хмурясь, я признаю:

— Я усомнился в существовании Бога.

Его глаз дёргается, губы растягиваются в улыбке.

— Так смело. А когда твой отец оставил тебя?

— Я проклял Его.

— Да. А когда ты смотрел, как те мужчины насилуют твою мать, ты вовсе отверг Его, не так ли?

— Да.

Подмигнув, он указывает на меня.

— Именно поэтому я и выбрал тебя.

— Ты не мог этого знать. Как и того, что произошло в лесу с моим отцом. Что это? Божественное знание?

— Нет. Я украл все файлы доктора Пирса. — он достаёт из стола папку и бросает её мне. — Вот досье на твоего отца, если захочешь почитать.

Опустив взгляд на папку, я даже не пытаюсь её взять.

— У меня есть кое-что, что тебе нужно.

Есть немного вещей, которые можно предложить человеку, не способному любить, но иногда, если искать достаточно хорошо, можно сорвать грёбаный джекпот.

Мать всех козырей.

— Мой список, полагаю. И ты отдашь его мне. — перегнувшись через стол, он щёлкает пальцами.

Когда я впервые нашёл чип, я думал, что это всего лишь список членов культа. Кольцо секс-торговли. С тех пор я понял его истинную природу.

Это был не только список всех членов культа, участвовавших в изнасилованиях и убийствах столь многих людей, но и, своего рода, коллекция подписей.

Фаустовская сделка между Хулио и его ничего не подозревающими жертвами.

Не только теми, кто сгорел в поместье Шарпантье, но и сотнями других по всему миру.

Хищники всех мастей — учителя, юристы, государственные чиновники.

Все верующие в пророчество Человека-козла, что за их преданную веру им будут дарованы успех и богатство.

Он обменивал услуги на могущественных союзников, и даже я невольно участвовал в некоторых из этих сделок как наёмный убийца.

— Ты даруешь мне и Селесте свободу.

Застонав, он пренебрежительно машет рукой.

— Свобода так переоценена. Свобода ради чего? Притворяться, будто живёшь жизнью гедонизма? Подобное запрещено. — закатив глаза, он указывает пальцами вверх.

— Почему тебе так нужен этот чип? Имена ведь должны быть записаны где-то в твоей чёрной книге, разве нет?

Лёгкий юмор на его лице исчезает, уступая место чему-то более серьёзному, более коварному.

Несколько месяцев назад это могло бы вызвать у меня тревогу.

Но теперь мне уже плевать.

— Его украли у тебя, не так ли? Уничтожили. А если так, значит, единственная запись о заключённых тобой сделках находится на этом чипе. И как легко можно уничтожить и её.

Проводя пальцем по краю стакана, он на мгновение погружается в раздумья.

— Всё дело в подотчётности. В том, что причитается. Понадобились часы, чтобы заставить Кастельяно признаться, где это находится. И годы, чтобы выследить этого culero. Можно сказать, я заслужил право вернуть это себе. А теперь отдай.

— Насколько я знаю, каждый мужчина и женщина из этого списка могут гореть за свои преступления. Но я хочу свою свободу. И свободу Селесты. Ты дашь мне это, или я передам приказ уничтожить чип.

Его проницательные глаза сужаются.

— Дьявола не перехитришь, знаешь ли. Это ещё укусит тебя за задницу.

— Я готов рискнуть.

— В какие опасные игры ты играешь, Тьерри.

Покручивая стакан по столу, он некоторое время молчит.

Это тихое размышление ощущается как карточная игра с высокими ставками, пока я жду, когда другой игрок сделает ход.

— Скажу честно. Моё сердце никогда по-настоящему не лежало к поискам этого чипа. Я предложил найти его как одолжение очень могущественным людям. Людям, чьи жизни будут разрушены, если их когда-либо свяжут с более тёмными удовольствиями.

— Удовольствиями? Это грёбанная секта. Та, что торгует детьми и калечит невинных людей.

— Невинность — коварное слово. Никто не бывает полностью невинен. В каждом из нас есть немного дьявола. Разве нет?

Старые инстинкты включаются мгновенно. Я не позволяю себе ни дрогнуть, ни отвести взгляд. Почти не моргаю, удерживая глаза на нём.

Бросаю вызов.

— Отпусти меня. Дай мне это, и я скажу, где найти чип. Не дашь? Я уже оставил инструкции доверенным людям передать эту информацию тем, кто сможет ею воспользоваться.

— Знаешь, я бы с удовольствием приписал себе твои коварные методы, но твёрдо верю, что это всегда было в тебе. Чёрт, именно это и привлекло к тебе моё внимание с самого начала.

С шумным вдохом он склоняет голову, постукивая пальцем по столу.

Выжидая.

— Скажу тебе вот что. Поможешь мне подчистить кое-какие хвосты? Я, скрепя сердце, выполню твою просьбу.

— Какие хвосты?

Всё ещё улыбаясь, он достаёт из кармана рубашки лист бумаги и пододвигает его ко мне.

— Вот люди из этого списка, которые с наибольшей вероятностью доставят мне грёбаную головную боль. Устрани их — и я дам тебе свободу.

На мгновение я колеблюсь, глядя на бумагу и пытаясь представить последствия простого отказа и ухода.

Хулио пошлёт за нами своих людей.

Я, конечно, убью их.

Но он пошлёт ещё.

И ещё.

Пока это не превратится в изматывающую грёбаную игру на выживание.

Я разворачиваю лист.

Всего двенадцать имён.

— А если остальные имена с этого чипа попадут в руки властей?

— Как вы там говорите на Валирском? — Он пожимает плечами, переплетая пальцы. — C’est la vie.

— Я делаю это, и ты больше никогда со мной не связываешься. Не посылаешь за мной никого, потому что я убью их, и их кровь будет на твоих руках.

Не то чтобы его волновала чужая кровь на руках.

Здесь важно оскорбление.

Мысль о том, что он может натравить на меня весь грёбаный картель, и ни один из них не будет убивать ради него с такой страстью, с какой я стану убивать ради безопасности Селесты.

— Мы договорились?

Улыбка растягивает его губы.

Он наклоняется вперёд, протягивая руку, которую я неохотно пожимаю.

— Мы договорились. Но предупреждаю… живи осторожно, mi amigo. И я бы держался подальше от азартных игр, будь я на твоём месте.

Селеста вкладывает свою руку в мою, пока мы стоим рядом с жемчужно-розовым стальным гробом, в котором покоится моя сестра.

После жалкой ночи в больнице, где мне обработали раны, я вернулся к машине Джуд и обнаружил Фрэнни внутри, завёрнутую в одеяло вместе с её любимым плюшевым медведем.

По крайней мере, Джуд не выбросила её, как тряпичную куклу.

Именно в тот момент я осознал, каким ублюдком был на самом деле.

Что понадобилась её бессмысленная смерть, чтобы я наконец понял, насколько важной она была для меня все эти годы.

Пока я всё сильнее немел к окружающему миру, Фрэнни удерживала меня на земле.

Она сохраняла во мне ровно столько человечности, чтобы я продолжал идти дальше.

Чтобы продолжал надеяться на конец — будь то пуля или моя собственная воля.

Именно благодаря моей сестре, рождённой из ненависти и насилия, я смог научиться любить и быть нежным.

Священник читает молитву, благословляя могилу, и я крепче сжимаю пальцы Селесты в своей ладони.

И я вспоминаю письмо, которое написал. То самое, что положил в гроб рядом с ней вместе с фотографией её и нашей матери.

Фрэнни,

Твоя жизнь была короткой и полной трагедий с самого момента твоего зачатия.

Но ты оставила этот мир, сделав его лучше.

Ты была хрупкой нитью, удерживавшей меня. Ты научила меня состраданию и дала мне смысл. Я буду скучать по тебе, ‘tit papillon.

Маленькая бабочка.

Я прижимаюсь губами к тыльной стороне ладони Селесты, наблюдая, как гроб опускают в маленькую могилу рядом с могилой моей матери.