Вот перед Ударной и поставлена была задача: обрубить левую клешню, не дать фашистам сомкнуть кольцо вокруг Москвы.

Немцы наткнулись на нас двадцать седьмого ноября. Все было хорошо — мы задержали немцев. Но командир одной минометной батареи нам напортачил. Немцы захватили мост через канал. Как это случилось? Предмостное укрепление перед мостом в Яхроме, по-нашему — тет де пон, занимал батальон из двадцать девятой дивизии, усиленный батареей. Дурак командир батареи решил, что ночью не может быть никакой опасности, самовольно отвел батарею за Перемило-во. Немцам только этого и надо было. Они оттеснили наш батальон, загнули его фланг и проскочили по мосту. Взорвать его мы не успели. Проскочили двадцать четыре танка и две роты автоматчиков. Ворвались в Перемилово и начали накапливаться для удара по Москве с севера.

Вот тогда-то нам и позвонил Сталин. О чем он говорил с Дубнецовым, вам лучше спросить самого Дубнецова. Я думаю, он вам расскажет. А мне товарищ Сталин сказал так:

— Мы вас послали на канал не для того, чтобы отдавать мосты неприятелю! Вы должны взять мост обратно. Когда это будет сделано?

Я ответил, что в самое ближайшее время. А двадцать девятого ноября мы уже выбили немцев из Перемилова и отбросили их с восточного берега канала на западный.

Этой победой мы и начали свой боевой путь. Двенадцатого декабря мы были уже в Солнечногорске, а пятнадцатого — в Клину. Чтобы вам яснее представить, что увидел мистер Иден, я перечислю вам наши трофеи. Такие цифры будешь помнить до гробовой доски: одних трупов мы насчитали до двадцати шести тысяч, а техники: двести семьдесят семь танков, больше пяти тысяч автомашин, пятьсот пятьдесят четыре мотоцикла, больше трехсот орудий, двести пятьдесят четыре пулемета. Как видите, было что показать Идену.

Вы не можете себе представить, как мне трудно было организовать встречу с Иденом. Ведь надо, чтобы все выглядело прилично. Например, помыть руки перед обедом...

Нас перебил Ломоносов. Он поднялся из блиндажа и сказал:

— Дмитрий Ефремович, вас вызывает Первый!

Первый — это командующий армией. Я тоже спустился в блиндаж, но из разговора не понял ничего. Поростаев говорил:

— Я у аппарата... Удовлетворительно... Ласточка вьет свое гнездышко... Не крепче четырех процентов — иначе закружится голова... О нем можно сказать только то, что он — поэт... Баранчиков завьем и всем подпилим копытца... Целый букет... Совершенно с вами согласен... У меня тоже все... Взаимно!

Кончив разговор, Поростаев предложил мне:

— Давайте для разнообразия поговорим лежа,— я что-то устал... Так вот, об Идене. Я уже был произведен в генералы, а шинель мне и китель ну никак не могли организовать к этой встрече, и шапка на мне была не серого каракуля, а такая же, как на вас, ушаночка. Представьте себе, то ли Иден сам разбирается в наших знаках различия и в обмундировании, то ли подсказал кто-нибудь из его свиты. Он мне задает вопрос через переводчика:

«Господин генерал, чем объяснить, что на вас форма полковника Советской Армии? Меня предупредили, что начальник штаба вашей армии состоит в чине генерала».

Я не знаю,— сказал, лежа рядом со мною на нарах, Поростаев,— я не знаю, какой бог меня вдохновил, но я нашел ответ, который вполне удовлетворил Идена:

«Господин министр, немецким снайперам обмундирование генерала нравится больше, чем обмундирование полковника,— оно ярче. Приходится маскироваться. На нашем фронте немцы сажают своих снайперов на деревья, применяют точно такую же тактику, как финны. Наши солдаты таким снайперам дали прозвище «кукушка».

В более трудное положение я попал, когда Иден вдруг дал понять, что ему надо в туалет. Это у нас никак не было предусмотрено. Что делать? Не вести ж его во двор, в нужник?

Я сказал, что мне тоже нужно в туалет, и попросил следовать за мною. Мы, как союзники, пристроились с ним рядом к щелястому забору, и все обошлось превосходно. Переводчик еще не успел закончить мою фразу: «На войне как на войне!», а Иден, точно он понимает по-русски, сразу же сказал: «О йес!»

Дальше пошло лучше не надо! Идена заинтересовал женский визг и хохот по ту сторону забора. Он припал к щелке и увидел, как на морозе молодые наши бойцы балуются с девушками к великому их удовольствию, гоняются за ними, лапают, щекочут — греются. И у всех на морозе от хохота пар изо рта, как из трубы паровоза.

Иден долго любовался этой картиной и, отходя от забора, где все, в чем мы с ним расписались, уже замерзло, сказал:

«Поразительное зрелище! Нет, такой народ победить нельзя! Они совершенно не боятся мороза!»

Был еще один эпизод, который я на вашем месте, товарищ Ковалевский, тоже записал бы в историю. Иден вдруг увидел, как наш боец, сидя в сугробе, сбросил валенок с одной ноги и переобувается. А мороз стоял жуткий. От голой ноги шел пар.

Иден остановился как вкопанный. Не сводя глаз с нашего бойца, он спросил:

«Это психический больной? Почему же он на свободе? Какой процент в вашей армии психических заболеваний?»

Я не знал, как мне удержаться от смеха. А надо вам сказать, товарищ Ковалевский, что Иден приехал к нам в армию в белой пушистой боярской шапке, в огромной дохе на добром меху и в высоких ботфортах.

Пришлось объяснить мистеру Идену, что это обыкновенный солдат — он переобувается, чтобы не натереть ноги,— ведь ему предстоит дойти до самого Берлина. Таким способом у нас в пути переобувается любой солдат, если почему-нибудь жмет ногу и неудобно идти.

Иден проследил всю процедуру переобувания до самого конца. Потом вынул блокнот и авторучкою в золотой оправе что-то записал в него.

«Феноменально! — сказал он, спрятав блокнот.— Гитлер проиграет войну. Я в этом больше чем убежден. Такой народ, как вайг, победить нельзя!»

17 апреля. Козлова.

Грязь, грязь, грязь, грязь, грязь... Особенно накошмарено между Ходынями и Козловом, все двенадцать километров. Несколько раз я вытягивал из пучины одну только голую ногу, без сапога и без влипшей в него клейкой от грязи портянки. Потом уж я выручал свой сапог, цепляясь за голенища обеими руками. Подметки оторвались уже в начале пути,— я то и дело прикручивал их к ступне подобранным на дороге проводом. От этой изнуряющей возни и ноги, и шинель до пояса, и руки — все было в грязи.

Иногда попадался в пути поток снеговой воды, которая перекатывалась через дорогу, с одного поля на другое, и это было для меня как счастье — по воде идти легче.

На пепелище деревень бойцы расшвыривают кирпичи, разгребают угли, ворошат прах — ищут ямы с картошкой. На передовой бойцы получают половину стандартного сухаря в день.

Грязь, грязь, грязь... По этой проклятой дороге бредут раненые. Они измождены и еле-еле передвигают ноги. В госпиталях сейчас все заботы о тяжелораненых, а эти должны добираться до эвакогоспиталя сами.

Дикая картина: прыгает, опираясь на два костыля, раненый. Вместо штанины на правой ноге — сплошной марлевый бинт, от паха до самой стухши. Его, как видно, совсем еще недавно перевязали — бинт прямо-таки режет глаза своею ангельской белизной. А впереди — участок гиблой дороги, грязь буквально по колено. Я предупредил раненого, но он продолжает ковылять. Наверняка ушел из госпиталя самовольно. Почему? Кто его гонит? Ведь в госпитале все-таки кормят. А может быть, и до него дошел слух, что положение армии ухудшилось,— боится окружения.

Еще один раненый — тоже в ногу. Этот — верхом. Он колотит, шпорит лошаденку здоровой ногой, но та — ни с места. Остановилась посреди дороги, рядом с черной немецкой грузовой машиной, все ее ноги увязли в цепком глинистом месиве.

— В чем дело? — спрашиваю.

— Не идет — присохла!

Лошадей у нас каждый день десятками сшибает с копыт бескормица. Эта сейчас тоже упадет и заплывет грязью.

Я не спрашиваю раненого, как он угнал лошадь и куда держит путь,— это бессмысленно. Помогаю ему с острого хребта несчастной скотины перебраться на разбитую машину. Он просит сказать о его бедственном положении в медсанбате, в деревне Веряски, через которую лежит мой путь.

За сутки мне попалось навстречу только два артиллерийских передка со снарядами. Каждый тащила шестерка взмыленных, измученных коняг.

В лесу, около Балабухи, мне говорили артиллеристы, что они снабжаются сами: то там, то здесь находят по кюветам снаряды — немецкие или наши. Один боец нашел в лесу неповрежденную пушку — ее тотчас же поставили на огневую позицию.

Грязь, грязь, грязь... В кустах струится переполненный снеговою водой поток и стоят вмерзшие в еще не размытый потоком лед розвальни. На них как бы спит человек, левую его ногу обмывает ручей, а он не шевелится, лежит без движения. Честное мужицкое лицо со спокойным выражением хорошо поработавшего человека, который заслуживал отдых.

18 апреля. Козлова.

Я вернулся наконец к себе и сразу узнал о самом последнем ЧП. Наш киномеханик Востряков, большой сердцеед и совратитель девиц, решил принять утром солнечную ванну. Он лег на солнцепеке под стену амбара и блаженствовал, наигрывая «На позицию девушка провожала бойца». В это время самолет У-2 сбрасывал для штаба армии продовольствие. Мешок с сухарями раздробил Вострякову ногу и сломал баян.

Коблик обрадовался моему возвращению, он смутил меня каким-то пристальным взглядом — напомнил мне этим раненого на лошади. Мне стало как-то не по себе, словно я должен был привезти ему ответ на какой-то очень важный, мучивший его вопрос и забыл это сделать.

Может быть, для того, чтобы оттянуть время и догадаться, что я ему должен, я спросил:

— Вы знаете анекдот: «Однажды поп и раввин ехали в отдельном купе мягкого вагона»?

— Знаю,— ответил Коблик, неожиданно покраснев.— Но ведь это совсем не смешной анекдот.

— Все-таки расскажите, в чем там соль?

— Раввин попросил проводника разбудить его, чтобы он не прозевал свою станцию. Потом он разделся и лег спать. То же сделал и священник. Он повесил свою одежду на ту же вешалку, на которую повесил свою одежду раввин. Проводник сдержал слово, разбудил. Но раввин второпях надел на себя рясу священника и его шляпу. Потом взглянул на себя в зеркало, испугался и закричал: «Мерзавец, кого же он разбудил?»

Рассказав этот «совсем не смешной» анекдот, Коблик вдруг громко расхохотался.

— Правда, глупо? — спросил он, успокоившись.— Но я ждал от вас, Вячеслав Александрович, совсем не этого. Вы знаете, что нам грозит окружение?

— Знаю.

— И что же вы думаете?

— Всюду, где я шел, непролазная грязь и вода, грязь и вода. Немцы до сих пор не освободили свою окруженную шестнадцатую армию. Как же они смогут окружить нас? Я этому не верю.

Меньше всего я знаю главное действующее лицо нашей трагедии — рядового бойца.

20 апреля. Козлова.

Мои новые сапоги сгорели в воде и в грязи. Пришлось идти не в АХО, а на поклон к местному старичку сапожнику. Он обещал надергать старых гвоздей из дранковой крыши, пообкусать их до нужного размера и подковать меня.

Кстати о быте. Самолеты, танки, радио — и тут же ручная мельница, на которой перемалывают на муку ржаное зерно. Если бы в театре нужно было создать иллюзию эскадрильи пикировщиков — лучшего механизма не надо: звук каменных жерновов ручной мельницы не раз обманывал меня, заставлял смотреть на небо.

К «сервировке» нашего стола относится топор, которым два батальонных комиссара (Губер и Фрейдинзон) разбивают на столе косточки от компота.

21 апреля. Козлова.

Ровно месяц, как немцы начали наступление, чтобы выручить свою 16-ю армию. Получив по воздуху боеприпасы, она теперь и сама зашевелилась, рвется навстречу своим.

Миссан оставил Рамушево. Разделяет обе немецкие группировки почти одна только Ловать, и вот-вот они соединятся.

22 апреля. Козлова.

Уже несколько дней не читаем газет. Наши полуболот-ные аэродромы раскисли,— самолеты влипают в них, как мухи на листке клейкой бумаги. Колесный транспорт тоже в параличе — водою унесло несколько мостов.

Отвратительно получилось с новыми аттестатами для семейств политработников. Почта лежит на полевой станции с 13-го числа, вместе с нею лежат без движения и денежные аттестаты.

Если мы попадем в окружение, наши семьи будут бедствовать без аттестатов. С 1 мая в тылу будут выдавать деньги только по новым аттестатам. Делается для того, чтобы отсеять убитых и пропавших без вести. Семьи убитых и пропавших без вести будут получать пенсию.

Сегодня в сумерках вышел посидеть на крыльце нашей избы с художником-прикладником Рубельниковым. Он учился в Москве в специальной мастерской, которая готовила кадры для будущего Дворца Советов, а до этого окончил в Ленинграде строительный институт. У нас Рубельни-ков работает инструктором при походном Доме Красной Армии.

За участие в войне с Финляндией Рубельников награжден орденом Красной Звезды. В нашем отделении такого ордена ни у кого еще нет. Он командовал диверсионным отрядом из первокурсников ленинградских вузов. Ему едва ли больше тридцати лет, но он немало испытал и умеет превосходно рассказывать. Вот история, которую я от него узнал.

В устье Вуоксы, там, где она впадает в озеро, есть небольшой каменный островок. На нем — дот, один из тех «миллионных» дотов, на которые финны затратили огромные деньги, трехэтажный, со складами под землей...

Лед перед островом был покрыт многими трупами наших лыжников. Все попытки овладеть островом были безрезультатны. Пришлось их прекратить. Для атак было выбрано новое направление, левее острова, и Рубельникову с его отрядом было поручено держать оборону против острова, сковывать финнов.

Рубельников направил разведку, приказав как можно ближе подобраться к острову. Она дала результат: два разведчика приволокли русского белогвардейца-полковника.

Рубельников жил в захваченном у финнов комфортабельном блиндаже: обои, мягкая мебель, ковер, на столе лампа под зеленым абажуром.

Когда полковника ввели в блиндаж, он сразу же уселся в кресло, не спрашивая разрешения. Рубельников был поражен тем, какая птица попала в его руки (на полковнике была шинель царского образца), но делал вид, что совершенно не замечает полковника. Потом вдруг взглянул на него и сказал: