Другой ему с иронией:

— Вы что, дворянского происхождения?

Но первого это не зацепило:

— Я бы сейчас не отказался от гречневой каши, пускай хоть без масла! Или, например, украинский борщ с чесноком, со сметаной!

Другой засмеялся:

— То без масла, а то подавай сметану?! А кобылий хвост с шоколадом не хочешь?

Поют птицы... По черному проводу, протянутому наискось к наблюдателю, со скоростью секундной стрелки ползет волосатая гусеница. Поют птицы... Из черных дырочек в трухлявом пне выползают муравьи. Они вытаскивают на солнце личинок — «муравьиные яйца», похожие на зерна каких-то злаков. Любители птиц кормят «муравьиными яйцами» соловьев.

Поют птицы...

Звонкие коленца горихвостки, самой распространенной здесь и в Подмосковье птахи величиной со щегла, теньканье и посвистывание синичек, тоненький, как царапина от иголки, звук крошечной мухоловки. Эти песенки бесхитростны, как ситчик. Но после многомесячного запрета зимы они как первая улыбка ребенка, как голос самой жизни. И потом — ведь здесь же передний край смерти!

Да, я знаю, что это уже много раз описано,— описано, что рядом со смертью о себе все время напоминает жизнь и что это избитый литературный прием.

Но у меня начинается озноб внезапного восторга в этом голом весеннем лесу, где почти некуда ногу поставить, чтобы не попасть в трясину или не наступить на труп.

Этот крошечный кусочек обогретой солнцем тверди, где удалось нам просушить портянки и как драгоценное лекарство принять минутный отдых, напомнил мне, как в довоенном Крыму, около первого цветка, прободавшего сухую, каменистую почву, я подумал: достаточно маленького клочка земли, чтобы с молитвенной проникновенностью ощутить животворящую силу бытия, торжественно и празднично — как слушание самой прекрасной музыки — ощутить возможность дышать и мыслить и через это с наивысшей остротой встретиться с самим собой, со своим сознанием, пусть микроскопической, но все-таки частицей бесконечной вселенной.

Так что же, действительно ли все это так уж пошло и избито?

А не хотите ли вы кобылий хвост с шоколадом?!

Когда мы с Балабухой возвращались обратно, поднялся небольшой ветер, и сразу же — то там, то здесь — затрещали стволы деревьев. В тишине они притворялись живыми, но во время позавчерашнего боя они уже были насмерть поражены осколками и держались только на волоске: едва ветер дотронулся до них одним только пальцем — лес сразу же зашевелился, захрустел, затрещал, начали валиться сучья и ветки, и рушилось то одно, то другое огромное дерево.

Не помню, кто сказал о деревьях: «Это — наши неподвижные братья». И вдруг в одно мгновение я начал ощущать лес по-другому; только что это была надежная, как стена, защита от врага и с земли и с воздуха, а теперь ты лихорадочно оглядываешься по сторонам — как бы вырваться на опушку, как бы не вдавило тебя дерево в раскисшую землю.

Я сделал для себя открытие: идти надо там, где грязь пожиже,— там легче, а где кажется суше — грязь еще неотвязней, цепче хватает за ноги.

В лесу много воронок, вровень с краями они залиты рыжей водою. На краю одной из них вбит кол с фанерной дощечкой, на ней химическим карандашом сделана свежая надпись: «Здесь погребены погиб, кр. и к. особ. 121» (погибшие красноармейцы и командиры особой 121-й бригады).

В другой воронке видны полузасыпанные трупы. Кровь на повязках у погибших становится от воды нестерпимо яркой, словно человек умер, а его кровь еще продолжает жить и зовет к отмщению.

Полой воды с каждым часом прибывает все больше и больше. Только мы вернулись на КП — звонок из второго батальона: батальон окружило водою, и он теперь на острове. Ширина разводья — двести метров, глубина — до двух метров. В расположении батальона остались шалаши местных жителей из какой-то деревни. Все пухнут от голода, дети мрут. Балабуха приказал притащить сюда, за десять километров, с Ловати лодку, чтобы ночью вывезти с острова всех жителей и поддерживать связь с батальоном. Он саКт позвонил на полковую батарею, чтобы прислали коня тащить лодку. Но оказалось — там ЧП: рухнувшей сосной сломало спины двум лошадям. Балабуха сказал военкому батареи:

— Смотри, только не погнои мяса, не жадничай: своих людей накорми, а остальное отдай во второй батальон — он поплыл. Позвони туда Рубцову, скажи, чтоб сейчас же с ездовым пригнал вброд Балабухе лошадь. Скажи, что колхозников накормим — пришлем в лодке мяса. Бойцам тоже на шашлык хватит. Не было бы счастья, да несчастье помогло!

Пока мы ходили с Балабухой на передок, пришел приказ из штаба армии — укомплектовать химвзводы и команды истребителей танков. Балабуха вызвал своего заместителя по строевой и сказал ему:

— Отобрать для химроты самых убогих: слепых и глухих, а в истребители танков — самых лучших бойцов.

Ночевать я остался у Балабухи, и все, что вы сейчас читаете, я у него в палатке и записал.

16 апреля.

Только что позвонил от Поростаева Гасилевский, сказал Балабухе, чтобы не дремал,— немцы повели наступление со стороны Онуфриево, лезут на Семерникова.

— У меня не пройдут,— ответил Балабуха,— у меня — вода!

Мне захотелось к Поростаеву, в его душный сырой блиндаж. Я видел уже, как он руководит наступательным боем, а как он отражает атаки, каков он в обороне?

Но на минуту я заколебался: что же я лезу в нору и прячусь под землей, а не пойти ли мне к артиллеристу-наблюдателю, ведь оттуда Онуфриево видно как на ладони?

Балабуха меня грубо одернул, куда девалась его старомодная вежливость. Он сказал:

— Товарищ писатель, это вам не бой быков! Вам приказано писать историю, ну и пишите себе. Я могу вам дать бумагу, перо и чернила, а то, я вижу, вы царапаете карандашиком. Для потомства карандашик — это не инструмент. Если вы пойдете к наблюдателю, я прикажу вас вернуть с полдороги — вы будете там только путаться под ногами, мешать.

Я не обиделся на Балабуху,— черт с ним, в конце концов, может быть, с его стороны это добрая отеческая забота в такой изящной упаковке. Но завтракать с ним я отказался. Поблагодарил за то, что вчера он подарил мне так много своего времени, попрощался и ушел голодный.

Не успел я отойти от КП и километра, меня догнал ординарец Балабухи и протянул какой-то сверток в газете.

— Полковник приказал передать вам!

Это был здоровенный ломоть хлеба и кусок сала толщиной в три пальца. Я сглотнул слюну, и мне стало стыдно — захотелось вернуться обратно и обнять старика.

Я достал перочинный нож и честно разделил подарок пополам с бойцом. Сразу прибавилось сил: на свежем воздухе хлеб и сало были необыкновенно ароматны, как будто мы с бойцом прожевывали не кусок свиньи, а вкушали эликсир для продления жизни.

Покончив с этим делом, ординарец сказал, взглянув на мою шпалу:

— Спасибо, товарищ старший политрук! Теперь не так тяжело будет дожидаться второго фронта.

Вырвав из тетради страницу, я отправил с ординарцем записку Балабухе:

«Ваша доброта войдет в историю Ударной армии, даже несмотря на то, что я пишу карандашиком».

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел армии, а затем моей семье: Москва, Чистые пруды, д. 23, кв. 3.

В. Ковалевский

У порога в блиндаж Поростаева стоял начальник артиллерии полковник Кунак. Оказывается, он курит, а я-то думал, что они все четверо подобрались некурящие: Поростаев, Гасилевский, Ломоносов и Кунак. Стоит прислонившись к косяку, греется на солнце и курит. Вышел без шапки — на солнце блестит его безукоризненно прямой пробор в черных, как вороново крыло, волосах.

Увидев меня, он спросил не очень любезно:

— Товарищ историк, почему вы ходите один?

Я ответил:

— Товарищ артиллерист, я неплохо ориентируюсь на местности. Если меня проведут один раз, то второй раз провожатого не требуется.

— Не в этом дело. Сегодня ночью немцы сбросили здесь диверсантов на парашютах. Восемь мы выловили, а девятый, сукин сын, еще где-то шатается. Я не знаю, о чем вы пишете, что у вас в полевой сумке, но если она попадет в руки к немцам — вряд ли это нам поможет.

Чувствуя в словах полковника иронию по поводу моих занятий, я не знал, как ему ответить, и на всякий случай сказал:

— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...

Полковник рассмеялся, отступил от входа и пропустил меня в блиндаж, как будто я сказал ему пароль.

Поростаев был в прекрасном настроении — атака немцев отбита с громадными для них потерями, захвачены пленные. Жаловался он только на сырость в блиндаже: болит голова, болят ноги,— он все время с мокрыми ногами.

— Египетская работа! — он кивнул на двух саперов, которые собирали касками в ведро воду и выносили ее наверх. Едва они останавливались передохнуть — сразу поверх жердевого настила натекала вода.— Какие у вас впечатления?—> спросил у меня Поростаев.

Я рассказал генералу обо всем, что видел: как некоторые бойцы не хотят ссориться с немцами, не всегда пользуются случаем истребить близко подошедшего врага — боятся вызвать ответный огонь минометов; о неубранных трупах, которые не так уж трудно похоронить в готовых воронках; о блуждающих без всякого дела бойцах с безразличным, погасшим взглядом.

Поростаев перебил меня:

— Погаснет взор, если жрать нечего! Нас режут весенние дороги — ни боеприпасов в достаточном количестве, ни продовольствия. Вы знаете, сегодня я наградил медалью «За боевые заслуги» бойца только за то, что он принес на себе сухарей на весь свой взвод. Он прошел с ними тридцать шесть километров, мокрый до нитки, и четыре раза переходил с этим грузом вброд, каждый раз по шейку. Вот как мы воюем! Обязательно запишите и это в историю! Вот вам настоящий героизм и боевая дружба — накормил весь взвод!

От Ломоносова я узнал, что получен приказ из штаба армии. Приказ требует организовать в дивизиях и бригадах снабжение продуктами за счет населения. Он подчеркивает: общее положение нашей армии трудное и может стать еще более тяжелым.

Немцы прорвались через боевые порядки Миссана и вышли к Ловати, на стыке 11-й армии и нашей Ударной. Редцы и Михалино уже в руках немцев. Наши саперы подрывают на реке лед — мешают немцам налаживать переправу.

Зашевелилась и 16-я армия в Демянском котле — она потеснила наш корпус. Перешеек, отделяющий 16-ю армию от «группы выручки», сузился. Ломоносов думает, что у нас мало надежды удержать немцев в котле.

Мало того, мы должны быть готовы и к худшему: на юге у нас образовались слабые пункты — оттуда пришлось снять часть сил на помощь группе Поростаева. Если немцы нащупают эти места, они сами смогут нас окружить. Сейчас вся наша оборона держится на изможденном, недоедающем бойце. Может быть, прыжок девяти немцев на парашютах был разведкой?

Поздно вечером Поростаев неожиданно сказал:

— Товарищ Ковалевский, я перед вами в долгу. Без вас тут звонил Куницын, напомнил мне об истории. Пойдемте наверх — подышим воздухом. Сегодня немцы дали мне выходной.

Ночь была звездная. Ковш Большой Медведицы повис над самой Ловатью, как будто кто-то хотел зачерпнуть воду, но побрезговал, увидев, что к реке прорвались фашисты. Тихо было даже у Миссана. Должно быть, немцы накапливаются, готовятся к последнему удару, чтобы вырваться из Демянского котла.

Сесть возле блиндажа было совершенно не на что — всюду грязь и вода.

— С чего же начнем? — спросил Поростаев, глубоко вобрав в себя свежий воздух.

— Я бы хотел знать, почему именно к вам прибыл английский министр Иден?

— То есть, конечно, не ко мне, а в Ударную армию. Командующему армией, нашему Дубнецову, надо было делом заниматься, а не болтовней, и он поручил мне, чтобы я показал наши достижения Идену. Вы ведь знаете, что в ту пору я уже был, то есть с самого начала боев под Москвой, был начальником штаба Ударной?

В это время сапер вынес очередное ведро с водой и, ничего не видя со света, выплеснул ее прямо нам под ноги. Я ниже Поростаева ростом, и мне пришлось достать из кармана платок и обтереть лицо от брызг.

— Слушайте,— сказал Поростаев саперу,— не в службу, а в дружбу — вынесите-ка кто-нибудь из вас нам с писателем по чурбачку и поставьте в сторонке, чтобы мы вам не мешали.

Сидя уже на чурбачке, Поростаев сказал:

— Тут, конечно, была не болтовня, это я пошутил. Обработали мы Идена в международном масштабе. Это была настоящая боевая агитация и пропаганда: мы показали заморскому гостю такие трофеи, Иден увидел столько побитых фашистов, столько сожженных танков, что буквально на морозе рот разинул. А потом ведь мы отняли у немцев массу неповрежденной техники — с боеприпасами и со всем, что полагается. Ударная сделала под Москвой большие дела. Когда мы стояли в Клину, пополнялись, чтобы отправиться сюда в болото, к нам специально приезжал Михаил Иванович Калинин. На совещании актива нашей армии он сказал: «Вы прошли доблестный путь, путь наступления. Этот путь будет записан в историю вашей армии!» Ударная была поставлена как раз в то место, куда немцы вгоняли клин. Они хотели разъединить наши тридцатую и шестнадцатую армии. Они уже заходили в тыл шестнадцатой армии. Ударная спасла положение. Обязательно скажите в своей истории, что за тылами Ударной, на нашем участке, больше ничего не было. Только брели в тыл паникерствующие одиночки и дезорганизованные группки. Ударная навела порядок на своем отрезке фронта. Личный состав армии, когда сформировалась, был превосходный: сибиряки, уральцы, горьковчане, бригады дальневосточных моряков. По дорогам к Москве двигались разбитые, дезорганизованные части. Наши курсанты и моряки одним своим видом вносили спокойствие и уверенность. Да, Ударная немало сделала для спасения Москвы. Армия, весь ее состав, получила благодарность от Ставки, благодарность от товарища Сталина. Правда, у нас был однажды тяжелый разговор со Сталиным.

Поростаев глубоко вздохнул и замолчал. Потом сказал:

— Давайте, товарищ Ковалевский, все-таки по порядку, раз дело идет об истории. К концу ноября прошлого года, пять месяцев тому назад, Гитлер обхватил Москву полукольцом. Он стремился глубоко окружить Москву — взять в клещи. Правая клешня дотянулась уже до Каширы, а левая— до Яхромы и Дмитрова, на канале Москва — Волга.