Когда оборонный завод, на котором она работала, остановился (не было тока), рабочих мобилизовали рыть на острове Голодай траншеи, чтобы хоронить умерших от голода. Трупы на остров подвозили на автомашинах по льду, и теперь их здесь накопилось очень много.

Для каждого рабочего была указана норма: сколько он должен подтащить от штабелей до траншеи трупов. Она не помнит точно, какая норма —15 или 20. Домой разрешали уходить только после того, как выполнишь норму.

Некоторые умершие привезены были в гробах. Стояли большие морозы. Рабочие ломали гробы и разводили костры.

Помню, как однажды после долгого перерыва мы встретились с Кобликом. Я зашел в отделение агитации и пропаганды.

Коблик не понимал моей тоски, моего ощущения слепоты оттого, что я не имею возможности все знать, знать неизмеримо больше, чем в объеме Ударной. Он считал, что если из «Войны и мира» вынуть Наполеона, Александра, Кутузова, то «Война и мир» останется, ибо основное в ней: Наташа, Болконский, Пьер. Он хотел, чтобы все поиски были направлены на раскрытие замаскированных тайников человеческой души, на расшифровку всего непонятного в ней. Он не понимал, что толстовская структура романа позволит показать жизнь всего народа и его славу.

Присутствие в романе Наполеона и всей высокопоставленной галереи типов не отняло возможности у Толстого показать то, что он дает читателю через Наташу, Андрея, княжну Марью, Пьера. Зато картина получилась всеобъемлющая.

Язык:

«— У вас есть газета?

— Вам за какое число?

— За тонкое — хочу покурить».

О медсестре: «Ее тактика напоминает немецкую: она бросается то на одного, то на другого, чтобы нащупать слабое место».

«От батальона осталась догоревшая свечка».

«Убеждение достигается доводами, а не гипнозом и криками».

«Я ей послал моральное письмо. Соседка писала мне, что от него жена целый день лежала без сознания. На этом я и закруглил».

Латышская поговорка:

«В стакане тонет людей больше, чем в море».

Левитас был исключен из партии — из-за клеветы, и это его потрясло так, что ни о какой работе речи не могло быть. Он не спал ночами и все думал только о том, как найти выход из положения. А тут все время перед глазами, в какое метро ни попытаешься войти, торчит надпись: «Нет выхода!»

Эта надпись доводила Левитаса до бешенства, он сжимал кулаки до хруста пальцев и твердил про себя: «Нет, врешь, врешь, есть выход! Найду выход!»

Тяжелая тоска — я, как множество теперь людей на земном шаре, не вижу жены и сына. Вероятно, они сейчас тоже стоят и смотрят на луну. Мысленно строю треугольник, где в вершине острого угла—луна. Нахожу третью воображаемую точку, где жена стоит вместе с сыном, и мне, дураку, становится легче от решения такой геометрической задачи.

29 февраля.

Слышал, как командарм, разговаривая с кем-то по телефону, кричал:

— До каких пор мы будем здесь сидеть? Без нас разобьют Германию, а мы все будем сидеть?!

Все чаще идут разговоры, что мы будем воевать с Японией. Товарищи из агитпропа думают, что этого добились от нас союзники. С другой стороны, и наши интересы на Дальнем Востоке (Сахалин, КВЖД, промыслы) тоже требуют этого. Мы не можем оставаться в стороне и сложа руки наблюдать, как США захватывают там ключевые позиции. Разрубить этот узел было бы легче после разгрома Германии.

Конференция в Сан-Франциско приурочивается как раз к тому времени, когда истекает срок нашего договора с Японией.

Бойцы задают агитаторам вопрос: «Правда ли, что Ворошилов формирует армии на Дальнем Востоке?» Во всяком случае, мы знаем совершенно достоверно: входившие в состав нашей армии дивизии — 98-я и 282-я — в данное время находятся за Иркутском. Генералы Штыков и Мерецков — тоже на Дальнем Востоке.

Левитас бродит необычно молчаливый, заторможенный, с налившимся кровью лицом, точно он отлежал его на жесткой подушке. Оказывается, он стесняется своего горя. Вот он подошел ко мне и спросил:

— Капитан, слыхал, какие у меня достижения в тылу?

— ?

— Сестра родила ребенка и умерла.

Конечно, не мы немцев, а они нас здесь сковывают. Во время боев против наших одиннадцати дивизий они держали только пять. Так сказал командарм на совещании начпо-дивов.

Поразителен конец в «Мертвых душах», особенно в наши дни, когда окончательная победа уже на пороге:

«...Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

После победы начнется изумительное время для юноши, для молодого человека.

Или все еще будет давить государственная необходимость долг, дисциплина? Государство наше будет крепнуть и вместе с тем все больше подчинять нас себе, на служение общенародным нуждам. Вероятно, вопрос о большей свободе индивидуума не сможет быть поставлен в масштабах нашей страны, пока не будут восстановлены причиненные войной разрушения.

Из этой войны Америка выйдет с чудовищно выросшим военным потенциалом. Мы вынуждены будем тянуться, вкладывать хлеб и силы народа в производство оружия. Вопросы о большей непринужденности существования опять будет неуместно ставить?

Вред, ущерб, причиненный нашему народу фашизмом, значительно больше, чем многие думают, это не только то, что сожжено, разрушено, убито и покалечено. Задета психика людей, которых даже не тронула ни одна пуля. То, что мы знаем о существовании душегубок, печей Майданека, то, что мы понасмотрелись на одни только снимки зверств в газетах и кино, ни для кого не пройдет бесследно. Я уже не говорю о тех, кто сам убивал. Идеи фашизма, их чумовой символ веры в какой-то мере ущерблял и тех, кто был их непримиримым противником. Одно уж знание того, что такое уродство существует на свете, причиняло душе человека ущерб.

Это не пройдет для народа бесследно. Травмированы не только те, кто был на переднем крае, задеты травмой войны и те, кто оставался в тылу.

Можно ожидать карьеризма в среде молодых людей, бесцеремонного расталкивания локтями. Хамства по отношению к женщине тоже будет достаточно.

Идет психологическая подготовка к войне с Японией. Выпущена марка в память Лазо, с указанием, что он сожжен в топке паровоза японскими интервентами. Роман Степанова «Порт-Артур» — явление того же порядка. Говорят, автора вызывал для беседы Сталин.

4 марта.

Сегодня был в оперативном у молоденького майора Лей-мовича. На днях опять будем наступать. Немцы кричат через звуковку, что будут держаться в Курляндии, даже если Жуков возьмет Берлин. Дураки!

Тележников к нам не вернется. Он оставлен работать в Москве в 1-м Доме НКО членом Военного Совета Главного управления формирования Красной Армии. А Поростаев назначен командующим 4-й гвардейской армии (3-й Украинский фронт, Венгрия). Это были основные хранители традиций 1-й УА. С их уходом все обрывается.

6 марта.

Сегодня утром был у члена Военного Совета Гаршина. Гаршин подтверждает, что молодежь рождения 1925 — 1926 годов воюет лучше, чем средние возрасты, и неизмеримо лучше, чем молодежь в первые месяцы войны. Статистика наградного отдела совершенно точно говорит о том, что большинство награжденных — именно молодежь этих возрастов.

Если бы у меня были средства, если бы я с семьей был обеспечен — не думал бы о том, можно или нет напечатать мою книгу о войне и народе,— я работал бы в полную силу, преследуя только одну цель: достигнуть в мастерстве писателя совершенства, показать истинную жизнь такой, какой я ее видел и как я ее понимаю. Это и было бы мое служение народу. А там — пускай бы мою книгу печатали хотя бы уже и после моей смерти.

Великолепные дела у Жукова: он вырвался к Балтийскому морю. Немцы сели еще в один мешок (Курляндия, Кёнигсберг и теперь—Данциг).

Курляндских фрицев подкармливают надеждой: подождите, мол, скоро будет пущено в серийное производство новое секретное оружие. Имелся в виду, по-видимому, снаряд со сжатым воздухом, дающий колоссальную взрывную волну. Курляндию продолжают рассматривать как плацдарм для будущего контрнаступления.

7 марта.

Леймович, заместитель начальника оперативного отдела, рассказал мне, как он во время недавнего наступления летал в разведку на У-2 по приказанию командарма. Надо было уточнить обстановку в районе Джукстэ. Наши части втиснулись, вошли длинным клином в оборону немцев. Ждать обычных донесений, когда можно будет точно нанести на карту линию соприкосновения с немцами, не было времени. Наземная связь постоянно рвалась. Леймович должен был пролететь по контуру предполагаемой фигуры клина и все увидеть собственными глазами. Причем в острой части клина не хватало места для обычного разворота У-2 (800 метров) — пришлось делать боевой разворот (200 метров).

Полет проходил на высоте 150—200 метров. В одном месте граница рубежа совершенно не соответствовала сведениям оперотдела. Из-за этого Леймович с летчиком оказались над участком, который еще оставался в руках немцев. Они были обстреляны всеми видами огня. К этому надо добавить, что здесь повсюду густо стояли немецкие батареи и сюда же били наши артиллеристы. Леймович говорит, что от порохового дыма у него стало солоно во рту.

Когда самолет попал в зону интенсивного обстрела, летчик от неожиданности слишком резко рванул рычаг управления и дал излишнее количество газа (так думает Леймович). В этот момент самолет находился над немцами на высоте 200 метров. Мотор сделал «пах-пах-пах» и заглох. Стало непривычно тихо. Летчик крикнул: «Падаю на лес!» Леймович сказал ему, чтобы он постарался сесть поаккуратнее, — может быть, удастся выбрать кустарник. Летчик сумел-таки вытянуть самолет до участка, занятого нашими ротами. Леймович ухватился руками за борта — привязан он не был, — приготовился выпрыгнуть из кабины при падении самолета. Вот уже верхушки деревьев, сейчас лыжи зацепятся за ветки... Леймович сказал летчику: «Попробуй, включи!», летчик включил, мотор снова сделал «пах-пах-пах» — громче, громче и... заработал снова. Самолет набрал высоту и прошел над Джукстэ, так, чтобы немцы не заподозрили, что сейчас же за этим местечком находится посадочная площадка. В глубине нашей территории самолет развернулся, и летчик довел его обратно к Джукстэ на высоте 20 метров — бреющим.

Самолет был продырявлен осколками и пулями, лыжная установка оказалась разбитой — сели на брюхо, но благополучно.

Леймович пересел на другой самолет и повторил разведку, уже не пересекая рубежа и не летая над немцами. Но обзор позволял ему уточнить даже огневые точки. Так за все дни нашего наступления Леймович летал девять раз. Командарм наградил его орденом Красного Знамени.

Я спросил Леймовича, как он определял, до какой черты продвинулись наши подразделения.

Прежде всего он увидел, что немецкая траншея пуста. За нею наши бойцы шли в полный рост. Из трубы одинокого домика шел дым, и около него наши бойцы опять-таки ходили свободно. Затем он увидел нашу батарею 76-миллиметровую (полковую), — значит, до рубежа километра два-три; затем увидел короткоствольную на прямой наводке. Бойцы здесь уже лежали. Наконец Леймович увидел немцев, перебегающих группами. Он выстрелил в них звездною ракетой и туда же стрельнул желтой. По этому сигналу наши артиллеристы рассеяли скопление немцев.

Леймович охотно отвечает на вопросы, но сильно смущается, иногда из-за этого тянет и даже заикается, боится произвести впечатление человека, расхваливающего самого себя. Приходится все время тормошить его вопросами.

Но вот он совершенно неожиданно, по собственной инициативе, заговорил о самом тайном, о самом интимном — о своем романе с любовницей одного из генералов при штабе армии, с Марией. Он даже дал мне прочесть ее жгуче-любовное письмо к нему. Опять-таки по собственному своему побуждению, я ничего подобного не просил.

Почему он это сделал? Да все то же — почему мне исповедовались Аня Позина, Шура Медведева, Мстиславская, Лисаветский, Павличенко и многие, многие другие...

Леймовича мучит его любовная история. Может быть, в армии, под боком у всемогущего члена Военного Совета, не с кем быть откровенным, а потребность в этом, при данных обстоятельствах, просто невероятная. А тут представилась возможность высказаться под удобным предлогом — дать писателю психологический материал.

Но говорил Леймович об этом романе опять-таки в своем стиле недоговаривания, запинок.

Вот эта история.

Леймович получил орден и хотел угостить товарищей. Но у работников штаба — Крыловского, Сурьмина (бывшего моряка, который, когда в столовой начинали есть первое, давал команду: «Весла на воду!») — не было водки. Кто-то сказал, что водку можно попросить у Марии — она достанет из запасов Военного Совета.

Стали решать: кому идти? Крыловский сказал: «Я старик — мне неудобно». Никто не хотел. Решили бросить жребий. Положили билетики в фуражку. Леймовичу досталось — идти.

Он пошел к помещению, где жила Мария. Она спросила:

— Вы зачем?

— Мне нужна водка.

У Леймовича манера говорить усмехаясь, высоко поднимая брови и плечи, словно он вот-вот сейчас прыснет, так трудно ему удержаться от смеха. Мария подумала, что он шутит.

— Нет, в самом деле, зачем вы меня вызвали?

— Я получил орден, хотел угостить товарищей, а водки достать негде.

— Что же вы меня не приглашаете?

Мария пришла в оперативный отдел и принесла водку.

Сурьмин — прирожденный остряк, своеобразный, бурный человек. Леймович тоже девять десятых общения с людьми проводит в смехе. Вечер «удался».

Когда пришло время расходиться, Сурьмин, Крыловский и еще кто-то из гостей, уйдя в кухню, бросили жребий, кому провожать Марию. Счастливцем оказался Сурьмин. Но когда он отошел с Марией от домика, она сказала: «Подождите, я забыла... мне надо на минуту вернуться». Сурьмин стал ее ожидать, прислонившись к дереву. Так он и простоял пьяный, в полудремоте, около часа. Мария к нему не вернулась: возвратившись в домик, она попросила Леймовича: «Я боюсь идти, проводи меня!»