Земля так промерзла, что ее рвали ручными гранатами, чтобы легче было копать землянку.

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел Первой Ударной армии, с тем чтобы она была отослана моей семье по адресу: Москва, Тверской бульвар, 9, кв. 16.

В. Ковалевский

8 февраля.

Передовым частям маршала Жукова осталось пройти до Берлина всего только километров семьдесят.

9 февраля.

Оттепель. Гуси мочат свою шею в лужицах талой воды и обтираются ею, как губкой, настойчиво и долго. Они щиплют, треплют перья на своих крыльях и на хвосте, перебирают их, отделяя одно от другого и, протаскивая через клюв, сдирают сухую зимнюю грязь. Низко приседая к земле, они ерошутся и колотят крыльями об заледеневший снег, выколачивают грязь, стряхивают с себя мусор.

А голуби уже собирают во дворе длинные соломинки и таскают их под крышу, вьют гнезда.

Неужели все быстро раскиснет и мы на всю весну застрянем в Курляндии?

Левитас тоже говорит — на своем опыте в стрелковом батальоне,— что молодежь 1924—1926 годов прекрасно воюет. Хорошо дерутся также те, кто побывал под немцами, пережил оккупацию. Правда, среди оккупированных встречаются люди двух родов: 1) развращенные привилегиями, которыми немцы, по тем или иным соображениям, их баловали, развращенные непротивлением немцам; 2) те, у кого убиты или замучены или же угнаны в рабство родители и родственники; те, кто сам натерпелся от немцев. Это — закаленные ненавистью, получившие к тому же физическую закалку на рытье траншей, танковых рвов и других принудительных работах у немцев. Таких намного больше.

Наша тыловая молодежь тоже закалена работой. Те, кто созрел для боя уже во время самой войны, это не юнцы 1941—1942 годов, для которых война казалась чем-то неправдоподобным.

Левитас утверждает, что большинство новичков прекрасно держит себя в первом бою по неведению. В повторных боях, когда они уже видели смерть рядом с собой и пережили «страсти», им куда труднее, пока не появится настоящее понимание обстановки, спокойствие в бою. Можно было бы о многих сказать так: они лучше всего держали себя в самом первом и в самом последнем бою.

Кстати, о неведении. Для одних оно делает страшным любой звук, и они шарахаются от наших орудийных выстрелов, для других в общем хаосе боевой музыки все звуки значат одно и то же, и они еще ничего не боятся.

Во время напряженного ожидания сигналов воздушной тревоги осенью 1941 года в Москве, я уловил, что составные элементы звуков имеют сходство, или тождество, как бы ни были разнообразны и даже совершенно не схожи причины, их порождающие. Начальная стадия голоса сирены («тревога») имеет сходство со звуками, издаваемыми мотором троллейбуса, плачем ребенка, с идущим полным ходом трамваем, со скрипом дверей и со многими, многими другими. В напряженные дни московских бомбежек казалось, что начинается воздушная тревога именно из-за того, что элементы звука сирены похожи на множество бытовых звуков.

Бывает так, что командир посылает какого-нибудь бойца: «Пойди вперед, посмотри, что там такое...» Боец понимает, в чем дело. В обычное время он никогда не протянет руки командиру первый. Теперь же он жмет командиру руку и говорит: «До свидания!» Он идет специально, чтобы его обстреляли немцы и обнаружили бы, где у них замаскирован пулемет, мешающий продвигаться нашей пехоте. Поэтому он не ползет, он идет во весь рост.

Увидев мою тетрадь для записей, Левитас сказал:

— Я вижу, что здесь все ведут «записки сумасшедшего». Надо и мне завести тетрадь.

Командир-украинец кричит в телефонную трубку:

— По противнику огонечек! А колы ниточка порвется (оборвется связь), так — по три штучки!

Начальник упрекает его:

— Не по уставу подаете команду!

— Товарищ командир,— говорит украинец,— а мы вот так-то повоюем — глядишь, это и в устав внесут. Ведь уставы, так они и пишутся!

Племянник Левитаса на войну пошел солдатом. Ему было восемнадцать лет. Оторвало ногу. Все думали, что он до сих пор солдат. Но вот он вернулся домой в Москву. Оказалось— он уже лейтенант. Мало того, он награжден орденом Отечественной войны. Он ни разу не писал о том, что награжден. Отец нечаянно узнал, что сын получил награду. Укладываясь спать, раздеваясь, сын что-то уронил — на полу звякнуло. Так как с одной ногой ему трудно было наклониться, отец помог ему, поднял с пола,— оказалось, орден.

И вот Левитас уже несколько вечеров подряд пробует написать этому племяннику письмо: начинает, мучается, потом рвет и бросает. И так каждый вечер.

Сегодня он тоже присел к столу. Сразу же посадил на лист «блямбу» — кляксу. Написал несколько фраз, потом снова скомкал, бросил в печку и сказал:

— Ну что я могу ему написать?! К черту! Не буду! Я — дурак, а он умный. Что я могу ему написать? Ведь он стал мудрым за войну. Буду искать себе дурака для переписки.

Левитас часто засыпает на заседаниях или над книгой. Постоянно клюет носом, дремлет. Проснется, и снова голова опускается. Перед сном он сидит часа два около стола —ли -бо читает книгу, либо просто сидит, задумавшись,— и в том и в другом случае он то и дело засыпает, вздрагивает, пялит в книгу глаза и снова дремлет.

В такой позе он очень похож на Сократа перед смертью, уже выпившего чашу с ядовитой цикутой: курносый, большеголовый, с округлым животом — такой, каким Сократа изваял в мраморе Антокольский.

Сейчас я сказал об этом товарищам, сказал совсем тихо. Но Левитас тотчас же очнулся. Это его свойство: он и ночью сейчас же проснется, если о нем заговорят. Услышав мое сравнение с умирающим Сократом, он сказал:

— Чудаки! Как вы не можете понять. Я очень люблю жизнь, я наслаждаюсь жизнью. Вместе со сном жизнь для меня исчезает — я выключаюсь из жизни. А так я дремлю и просыпаюсь, дремлю и просыпаюсь — опять и опять наслаждаюсь жизнью! Не хочу засыпать!

И так он сидит, уперев локти в столешницу, и дремлет, а мы уже давно все улеглись на свои кровати. Но вот ложится и наш мудрец. Очки он не снимает.

— Левитас, а почему же ты спишь в очках?

— Чтобы лучше рассмотреть сон!

Левитас неврастеник и говорит, что всегда хотел бы жить в одной со мной комнате, потому что моя манера говорить — тихо и спокойно — очень хорошо на него действует.

Во время гражданской войны, после разгрома в Крыму белогвардейцев, Левитас был в Феодосии членом особой тройки, которая, по его словам, за две недели расстреляла немало белогвардейцев...

Около Судака, в Новом Свете, Левитас с товарищами арестовал тридцать двух контрреволюционеров. Кругом шныряли белогвардейские банды. Каждый день происходили убийства партийных и советских работников. Перевести в Феодосию арестованных было невозможно — банды отбивали их по дороге. Расстрелять на месте — тоже рискованно: можно вызвать мятеж. Решили пока что замуровать их в старом подвале для вина, выдолбленном в скале, и вызвать из Феодосии усиленный конвой.

Так и сделали: вход завалили камнями. Но обстановка осложнялась, и вызвать помощь не было никакой возможности.

Левитас замолчал и задумался.

— Ну, а дальше что? — спросил кто-то из нас.

Левитас махнул рукой.

— Вот уже двадцать три года, как они там сидят!

Нельзя в присутствии Левитаса ничего рассказать без того, чтобы он тотчас же чего-нибудь не вспомнил по ассоциации и тут же не рассказал несколько новых историй.

Парадоксальный и едко остроумный, но очень добрый.

10 февраля.

Был слет женщин — военнослужащих нашей армии. Вот одно из писем, зачитанных полковником Вашурой, когда он делал на слете доклад:

«Пишу к вам в редакцию, в силу сложившихся неблагоприятных условий.

Я, младший сержант Баранова Алек. Ив., в армию пошла добровольно. Находилась все время в действующей армии. Имею три контузии и одно ранение. Находясь в подразделении Кутейника, вышла замуж за сержанта Влинда К. Т. Просили, чтоб зарегистрировать брак,— отказали и сразу же после этого меня откомандировали в подразделение Пумпу-ра. Почему? Разве я не могу любить кого угодно, разве я могу что-то сделать с собой? Почему я не имею права оформить свой брак? Ведь советский закон требует только узаконенных взаимоотношений. Никогда нормальные отношения не могут повлиять на боевую работу, а, наоборот, помогают, воодушевляют. А теперь нам создали такие условия. Вы сами должны понять, что мне быть среди мужчин очень тяжело. Он единственный человек, который у меня есть сейчас. Мать у меня погибла от тяжелого ранения в блокаду Ленинграда, отец умер от голода, брат убит в Смоленске. У меня и так слишком много горя. Я очень прошу, чтобы дали возможность быть вместе и зарегистрировать брак.

Мой адрес: 087780 «А».

Содержание письма слышал на слете командарм Поростаев. Можно не сомневаться, что кое-кому после этого не поздоровится.

11 февраля.

Бои происходят уже в сорока пяти километрах от Берлина.

А в нашем тылу тоже победы: Сталинградский тракторный завод восстановлен. С его конвейера сошли первые 500 гусеничных тракторов и танковых дизелей.

Что же будет здесь, в Курляндии? 1-й Прибалтийский фронт слит с нашим 2-м. Командует Говоров, Попов — заместитель.

У нас новый командарм генерал-лейтенант Разуваев. Жаль, что ушел Поростаев. Тележникова тоже вызвали в Москву. Неужели отзовут и его? Тележников и Поростаев — хранители традиций Ударной со времен разгрома немцев под Москвой. С их отъездом все обрывается.

После возвращения из Москвы я с ними не общался (не считая короткой встречи с Поростаевым на слете девушек), но у меня всегда было такое чувство, что, случись что-либо со мной, у Тележникова или Поростаева можно всегда добиться правды.

С уходом Тележникова я окончательно вливаюсь в общий армейский поток. От прежнего ощущения, что я в какой-то, хотя бы ничтожной доле могу влиять на ход моей судьбы, не остается и следа.

Левитас не может долго молчать. Видит, что я работаю, крепится, чтобы не мешать, молчит. Но это его мучает, и он начинает метаться по комнате из угла в угол. Даже по его глазам видно, что он страдает без собеседника.

Вообще ему трудно, когда он один. Он все должен делать только в компании. Он избегает даже долго лежать на одной и той же кровати: прежде чем лечь на свою, полежит на кровати то одного товарища, то другого. Потом сядет к столу, положит перед собой книгу и тут же начинает дремать. Невольно приходит в голову: уж не мучает ли его воспоминание о контрреволюционерах, замурованных под Судаком? Но нет, что за вздор — не таковский это человек.

Стула и своего постоянного места у стола Левитас тоже не имеет,— нет у него и своей ручки и своего мыла. А ведь это начальник армейского издательства! Это, наверно, оттого, что в батальоне его обслуживал какой-нибудь Галилей, а в «гражданке» всегда были у него под рукой разного рода секретари.

13 февраля.

Немцы отводят свои дивизии. Вместо них они подбросили 3000 латышей, доставленных, по-видимому, из Германии. В Либаве и Виндаве полным ходом идет погрузка на транспорты. Немцы вывозят технику и людей.

На нашем фронте в ближайшие дни готовится наступление. Ставка приказала Говорову покончить с Курляндским мешком за две недели.

14 февраля.

Сижу в редакции дивизионной газеты, перелистываю «Войну и мир», лежащую на столе. А вот это хочется переписать в свою тетрадь:

«Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы. Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение.

Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, чем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.

«Сердце царево — в руке божией».

Царь — есть раб истории.

История, т. е. бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя, как орудием для своих целей».

Завтра отправляюсь в 37-ю или 201-ю с. д., которые сегодня продвинулись на семь километров. Бой идет уже на окраине Джукстэ.

Немцы знали о готовящемся наступлении и все-таки попались на удочку. Они привыкли к тому, что мы всегда начинаем наступление с артподготовки. А на этот раз произошло по-другому. Мы начали методический обстрел огневых точек. Немцы попрятались при первых выстрелах, ожидая большого огня артподготовки. В этот самый момент и пошла наша пехота в атаку, без всякой артподготовки. Она почти без потерь ворвалась в немецкую траншею, потому что немцы ее не ожидали. Захвачено около 100 пленных.

Эта тактика была подсказана командующим фронтом Говоровым.

15 февраля.

Вдохновенно играют жаростойкие глотки «катюш». Политотдельцы из 37-й с. д. пытаются заклеить оконную дыру землянки большим листом бумаги. Но у них ничего не получается. Совсем близко стоит тяжелый дивизион — воздушная волна от залпов выпихивает бумагу, вдавливает ее в землянку. Вместе с каждым залпом землянка как бы дышит, шевеля бумагой, как рыба жабрами.

Иногда поднимаюсь наверх из землянки. По огненным следам от снарядов «катюши», прожигающим себе трассу в небе, вижу, что с каждым залпом она берет прицел все выше и выше. Значит, впереди есть успех, пехота продвигается, и артиллерийский огонь переносится дальше.

Низко идут на штурмовку ИЛы, сзади, как бы заметая следы, виражируют из стороны в сторону прикрывающие их ЯКи. Вокруг из каждой рощицы и просто с открытого поля бьют наши тяжелые батареи. Из жерла каждого орудия выскакивают на мгновение, после каждого выстрела, «как из пушки», легкие лоскуты желто-зеленого газового пламени. Орудие .как бы облизывается огненным языком.

Вчера в Добелэ девушка-повар рассказывала мне об ужасах в блокированном Ленинграде, откуда ее эвакуировали.