— Смирнов, да ты выверни бутылку наизнанку!

Но никто из бойцов не засмеялся,— они ели молча. Теперь почти все они погибли. И вот я думаю о магазинах, об однообразии фронтовой пищи и о поисках чего-нибудь вкусного за час до смерти.

Опять редакционная машина-полуторка. Едем дальше. Рига — позади.

Почему-то вдруг вспомнилось наше болотное бытие под Старой Руссой, солдатские стишки:

Рыть колодец неохота.

Да и что в нем за резон, Когда есть кругом болото И заварка чая в нем.

22 октября. Рижский залив.

Солнце здесь восходит прямо из воды. Серый песок, словно он перемешан с пеплом. Водоросли цвета запекшейся крови, выброшенные волнами далеко на берег. Пустые вешала— колья для просушки сетей на ветру. Черные, смоленые баркасы, вытащенные подальше от воды; на них свежие следы от топора — уходя, немцы проламывали в рыбацких посудинах днище.

Хорошо было утром умыться, стоя на досточке у самой кромки смирной, без ветра воды. Спали в эту ночь на берегу залива, на полу, на сене в дощатом домике, брошенном хозяевами.

Уютный рыбачий поселок,— сосны подходят к самой воде. Здесь же растут рябины, лозняк, тополя, клены, дубы. По ту сторону залива, километрах в пятнадцати, горит какое-то здание. Дым от пожара поднимается вверх траурным пером, как над жертвенником. Совершенное безветрие,— появляющиеся иногда волны, как длинные морщины на стеклянной глади, приходят откуда-то издалека и, рассыпавшись на отмелях с тихим, сонным бормотанием, накатываются вновь лишь после длительной паузы.

Вдоль побережья так мелко, что рыбацкие баркасы нигде не могут подойти к самому берегу, и рыбаки, возвращаясь с тони, спрыгивают в воду метрах в двухстах от берега и потом уже волоком вытягивают посудину на сухой песок.

Рыбаки живут заметно беднее крестьян-фермеров. На побережье земля хуже, чем в глубине страны. Песок требует постоянного удобрения. Одним из лучших удобрений считаются богатые солями водоросли,— их разбрасывают и на огородах, и на лугах. Жители побережья выходят к морю с граблями после каждого шторма, сгребают урожай, тщательно подбирая с песка каждую плеть водорослей.

Домики рыбаков дощатые и почти все крыты соломой. Своеобразно здесь укладывают мелко нарубленные дрова: поленья ложатся на землю конусом, торцом наружу; получается что-то похожее на копну сена, которую хорошо продувает, просушивает после дождя ветром.

Интересна одна архитектурная деталь,— почти около каждого дома рыбака имеется небольшой сарайчик с заостренной кверху, вытянутой крышей. Это не что иное, как старый баркас, отслуживший свой век на воде. Он распилен пополам, верхняя его половина поставлена стоймя кверху носом, а оставшийся открытым проем зашит досками, и на нем навешена дверь.

А я продолжаю и здесь отыскивать материалы для газеты, встречаюсь и беседую с героями.

С утра беседовал с лейтенантом Карповым. Бывший беспризорник, отца и матери не знает, говорит: «Родина — моя мать, Сталин — отец». Говорит без рисовки: «Людям я никому не нужен, я нужен только Родине,— она меня обучила, она меня воспитала, я ей обязан всем». До войны работал железнодорожником, но теперь так сжился с армейским организмом, что, если останется жив, не хочет демобилизо-вываться, армия для него стала привычной стихией.

У него есть сестра и братья, один из них даже его близнец, но связи с ними нет с 1929 года. Говорит: «Если останусь жив, тогда установлю связь, а убьют — зачем им знать,— пусть думают, что исчез с 1929 года». Один из категорических храбрецов, из которых состоит костяк наших армий на всех фронтах. Работал по горло в воде, чтобы не быть обнаруженным, и почти на виду у немцев вынул пять фугасов, спас предназначенный немцами для взрыва мост.

Боже мой, как мы устали, как одичали и как у нас все притупилось внутри. Внезапная радость, широко раскрытые глаза, восторженный крик — все это уже не для нашего возраста.

Юноши и девушки будущего века, привет вам! Вкусите и ядите, живите во всю силу вашего сердца, вашего мозга!

Подумать только! Красная Армия уже ступила на немецкую землю!

Приказ Верховного Главнокомандующего генералу армии Черняховскому (23 октября 1944 года).

«Войска 3-го Белорусского фронта, перейдя в наступление, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации, прорвали долговременную, глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывающую границы Восточной Пруссии, и вторглись в пределы Восточной Пруссии на 30 клм. и 140 клм. по фронту».

На нашем участке полное затишье. Я думаю, это объясняется тем, что у нас остались ничтожные силы. Все, что можно было от нас взять, перебросили левее, к Мемелю или в Пруссию.

Редакция помещается в хорошеньком коттеджике, из которого драпанули вместе с немцами хозяева. Под кроватью я нашел два ящика с эмигрантской литературой. Я вытащил книжек двадцать. Среди рекламных объявлений сборника «Дамские анекдоты», на последних страницах есть такое объявление о новой книжке: «Н. Роминский-Донец: Дичь, на которую охотятся. Роман на половые проблемы. 160 стр. Цена: 1 лат».

Далее следует аннотация: «Талантливый автор с исключительным реализмом касается острой темы совращения юных девушек соблазнителями профессиональными и случайными. Каждая девушка должна прочесть эту захватывающую повесть!!!»

Поменьше о самом себе. Смотри, слушай, наблюдай, записывай!

Ночевал в роскошной гостинице в Кемери. Здесь Чуриков занял несколько номеров для ДКА. Была горячая вода, электричество, паровое отопление.

Молочный свет в ванной комнате, горячая вода,— боже мой, но ведь это «тысяча и одна ночь»! Намылился, вымылся, спустил воду и еще раз наполнил ванну, чтобы понежиться, но нечаянно нажал не на ту кнопку и вдруг остался на фаянсовой мели — вода моментально исчезла с мокрым сопением. И тотчас же погас свет и выключили воду. Комендант латыш сказал, что нет угля. Ну что ж, спасибо и за это!

Мы с Чуриковым зажгли свечи и, лежа в постели, принялись читать на сон грядущий. Мне достался Шаляпин: «Душа и маска».

И над всем — осень с уже облетевшей листвой. В могучих кронах вековых дубов и буков вместо листьев шевелятся холодные звезды. И странная, не оставляющая тело усталость. Что это, последствие контузии? Частый пот и чувствительность даже к самому незначительному холоду.

Вот я принял ванну, ночую в роскошной гостинице, лежу на неправдоподобно шикарной постели, и все это чистая случайность: не попадись мне у ворот Чуриков — спал бы я сейчас на передовой в землянке. И то и другое я воспринимаю сейчас притупленно. Друг мой, поменьше о самом себе!

Среди ночи начали рваться снаряды, где-то недалеко зазвенели стекла. Чуриков не проснулся. Я задул свечу. Еще где-то разорвалось, и посыпались стекла. Как в детстве, захотелось спрятать голову под подушку. Но я подошел к окну. Далеко в море — вспышка, а у нас через несколько долгих секунд разрыв в парке. Уж лучше бы солдатская землянка, а не этот роскошный отель с разноцветными кнопками в комфортабельной ванной.

Потом все прекратилось, и больше никто не пытался нас разбудить. Утром, когда мы узнали, что ночью подходил с моря немецкий эсминец, Чуриков сказал:

— Собака, как же он догадался, что мы с тобой ночуем в гостинице?

27 октября.

Из Кемери мы переехали на берег залива, около городка Слока. Продолжается ли на свете война? Полная тишина. Чуриков сказал:

— Давно надо было уйти из гостиницы. Чуешь — ни одного выстрела! Все знает Гитлер, собака!

Серый день. Холодный песок. Сосны.

На берегу серый покой отлива. Выпуклое стекло мертвого штиля. Пепельные отмели, как зализы, далеко протянутые в море. У самой кромки сырой песок, твердый и как бы гофрированный — это оставили на нем такой рельеф мелкие волны. Кроваво-коричневая лента выброшенных на берег

17 В. Ковалевский

513

водорослей, бесконечная, уходящая вдаль, пока хватает глаз.

Сажусь писать для газеты о комсомольце Болдыреве.

Из Кемери пришлось переехать, потому что немцы продолжали обстреливать городок тяжелыми снарядами. Какой-то подлец, сидя в самом городе, корректировал стрельбу. Снаряды легли в пятидесяти метрах от здания, где прокручивали фильм для офицеров запаса. Один снаряд попал в дом командарма Поростаева. Убит шофер командующего, самого Поростаева в этот момент не было.

Язык:

«Интендантская служба тоже опасная. Выгружали хлеб — буханкой ногу перебило, остался человек инвалидом».

«Молодой парень — тертый колокольчик».

«И рассыпался, как миндальный пряник».

«Погибшие русские спасли Европу».

28 октября.

Все время разговоры о том, когда же кончится война. Многие за самые оптимистические сроки, верят, что осталось совсем немного. Я тоже допускаю, что Германия может взорваться изнутри, но допускаю и затяжной вариант.

Командующий нашим фронтом опубликовал статью в «Суворовце», пишет, что к празднику должны изгнать немцев из Прибалтики.

Опять у нас съехались маршалы. Идут разговоры, что вот-вот что-то начнется большое и здесь.

Вчера на перекрестке дорог, при въезде в Слоку, повесили на телеграфном столбе немца, солдата Курта Лей. Его привезли к нам из Москвы, так как свои основные преступления он совершил здесь. Он был осужден на открытом судебном процессе, который проходил в Споке в местном кинотеатре, на глазах у жителей.

Трудно себе представить что-либо гнуснее этого немца. На суде он сказал:

«Я и Каальфельд сами проявляли инициативу и просили поручать нам расстреливать пленных. Так, в деревне Моча-личи, около Минска, я расстрелял 60 человек. В районе Шай-ковского аэродрома по моей просьбе майор Хильт разрешил мне расстрелять 115 военнопленных.

Повторяю, прямого отношения к лагерям военнопленных я не имел. Моя основная работа была в фотолаборатории. Однако иногда я просил разрешить конвоировать пленных на работу. Поручали же мне расстрелы потому, что я хорошо выполнял порученное мне дело. Я занимался этим в часы, свободные от работы в фотолаборатории. Кроме расстрелов, я принимал участие в поджогах деревень, в которых сжигали мирное население. Я лично сжег 28 домов, в которых находилось 64 человека русских, в своем большинстве старики, женщины и дети».

Это подлинные его слова, записанные стенографически. Это тоже человек, и у него тоже были отец и мать.

Его повесили на перекрестке около Слоки. Последние слова немца на суде вызвали смех присутствующих:

— Я хотел бы работать, много работать!

Ноябрь 1944. Спока.

Утренний берег. Взморье. На ровной голубизне неба то и дело вспыхивают бело-розовым пером чайки, когда они на крутых виражах вдруг подставят под луч солнца белоснежную подкладку своих крыльев. На шестах сушатся вдоль берега сети. Воздух перенасыщен влагой. После вчерашнего дождя на узелке каждой ячейки еще осталась стеклянная капля, и поэтому вся огромная сеть, если смотреть против солнца, переливается золотым блеском, словно она вывязана из бисера. А изморщиненный песок под ногами, обнажившийся после утихшего прибоя, похож на дактилоскопический оттиск от пальца какого-то гиганта. Берег залива вдали сливается с пепельно-голубой и перламутрово-розоватой дымкой. И только лодки с пробитыми днищами лежат на песке все такими же черными просмоленными тушами.

Подошел ко мне совершенно не знакомый мне красноармеец и вдруг сказал очень верно:

— Чайки похожи на листовки!

В самом деле, стаю чаек ничем не отличишь от пачки сброшенных с самолета листовок, каждую из которых ветер поворачивает и так и этак, прежде чем она долетит до земли.

5 ноября.

161-й стрелковый полк 53-й дивизии. Ночевал в яме, прикрытой сверху длинными, провисающими досками, без всякого наката. Спал на сосновом лапнике, лучше сказать, пытался уснуть вместе с агитатором и парторгом полка. В яме было тесно, как в братской могиле. Почти всю ночь я не спал,— с левой стороны на меня наваливался и храпел агитатор, а с правого бока так нажимал парторг, что у меня то и дело затекала и немела рука.

И все-таки это была одна из самых плодотворных, самых интересных моих командировок: встречи с разведчиком Терновым, с сапером Лазаревым и с санинструктором Константиновым дали прекрасный материал.

Сколько я уже по косточкам перещупал разведчиков, сколько было уже сходных биографий и случаев, а вот этот, Терновой, ни на кого из них не похож. Хотя и он тоже тип победителя, с обнаженной структурой побуждений, толкающих его на подвиги,— таких наша земля, наш народ породили во множестве.

В детстве беспризорничал. Сколько я уже встречал героев с беспризорным детством! Яковенко, Карпов — сапер-разведчик, Козырев...

Терновой мне сказал, что он ушел беспризорничать «просто для интереса видеть мир. Отец один раз ударил, и я ушел».

Участвовал в десанте с эсминца, за Полярным кругом, в районе Петсамо. После нудного сидения в обороне он ехал в эту разведку, по его словам, «с лучшим азартом, чем на пляж,— стремился, где бы было потяжелее».

Со шлюпки спрыгнули в воду по грудь. Ворвались в блиндаж. Работали при свете факела только ножами. «Человека безразлично куда ткнуть ножом — он все равно падает».

На мой вопрос: «Что в вашей работе самое трудное?» — Терновой ответил так же, как отвечают очень многие на войне: «Ничего нет трудного!» Потом добавил: «Я считаю, что это самое простое дело. Когда берешь «языка», тут нетрудно, делаешь без труда, как глупый человек. Нет, ничего нет трудного. Вообще я замечаю, что мне все удается: что захочу, то и достигну. Я сам берегу для себя только один ужасный случай».

Но мне так и не удалось узнать, какой же это такой «ужасный случай». На всякие лады я пробовал незаметно и, как мне казалось, деликатно подобраться к этому «случаю», заставить Тернового раскрыть свою душу. Я узнал, что он беспризорник, что он не совершил ничего уголовного, что у него есть дочка, что ему изменила жена.

— Что ж тут такого? — сказал он об измене жены.— Я пришел домой и сказал ее матери: «Собери мне узел — я ухожу от вас». Я человек прямой.