«Лучше» — всегда или в прошедшем («Золотой век»), или в будущем. «Лучшее» никогда не наступит — будет просто иначе, по-другому, хоть и лучше.

Человек — это сложный комплекс, обведенный, как кругом, определенной чертой его особенностей и возможностей. И вот это нечто (этот психофизический комплекс) остается самим собой в любую эпоху, в любое время, несколько лишь варьируясь в зависимости от среды и от других, влияющих на него условий, например от количества населения на земном шаре, от экономической структуры, нужной для того, чтобы прокормить это количество. То есть стремление к «лучшему» существовало и у первобытного человека, будет существовать и у человека эпохи биологического заката человеческого рода.

Согласится ли человечество, чтобы человек благодаря хирургическому вмешательству или другому ухищрению превратился бы в более высокое существо, но настолько при этом биологически и интеллектуально изменившееся, что человек перестает быть человеком (выходит из круга, обведенного определенной чертой). Согласится ли, чтобы человек перестал быть Адамом?

Возможно, что и согласится, если человечеству будет угрожать полное угасание и гибель, если станет вопрос так: или человек, как Адам, погибает, или, видоизменив свою структуру и психику, он превратится в более высокое существо и только так (перестав быть человеком) уцелеет?

Я думаю, что человечество может на это пойти, потому что к этой проблеме судьба подведет его постепенно — многими годами, многими, многими столетиями оно будет решать этот вопрос. Утешением для человечества будет то, что, обладая совершенной аппаратурой памяти (кибернетической ’), оно будет себя этически и морально сознавать наследником предшествовавшего человечества.

Существуют тысячи комбинаций взаимодействий, когда зло, подобно маленькой дозе яда у гомеопатов, возбуждает здоровую реакцию в организме человечества, стимулирует бурное развитие «добра». И этот процесс темен для нас, не-уследим, и мысли об этом для многих нечестных людей опасны, так как открывают путь для оправдания их преступлений.

«Добро» — это здоровье человечества, «зло» — его болезнь. Циники, злые люди, преступники — это сухие листья и наросты на цветущем древе человечества, следы его болезней. Но любой болезненный процесс возбуждает, вызывает к усиленной деятельности животворные, целительные силы, если только он не смертелен.

Человечество продолжает существовать, потому что «зла» в нем меньше, чем «добра». Если животворные силы станут

¹ Этого термина еще не существовало во время войны. Я ввел его, переписывая тетрадки уже теперь. у него иссякать и «зла» станет больше, чем «добра», наступит эпоха угасания человеческого рода, как определенного биологического вида.

Перечитал то, что написал, и подумал: а не бред ли это релятивиста? Фатализм не обязателен. Ведь овладев законами природы, человек сможет изменить природу и создаст для своего существования оптимальные условия. Человечество бессмертно.

28 мая.

Высшее благо на земле — это первозданная непосредственность жизнеощущений, с чего каждый человек начинает — каждый раз сначала и независимо от опыта отца и матери. Это то, что не передается по наследству — радость от первичных ощущений существования, начиная от ощущения соска с теплым материнским молоком. Это первичное ощущение у каждого новорожденного — свое, неповторимое. Когда дерево усыхает, то следующее дерево начинает расти не от верхушки усохшего, а от нового зерна. В смысле селекции оно может быть лучше предыдущего (учесть его опыт), но его первичное «мироощущение», реакция от соприкосновения со светом, с теплом, с водой начинает все сначала, независимо от «опыта» родительского дерева.

Правда, «опыт» родителей заложен уже в зерне, но опыт «родовой», а не «индивидуальный».

Детей надо оберегать от преждевременных знаний того, что им не надо знать. Высшее преступление на земле — убить или состарить ребенка.

В юности — и еще раз при появлении у нас первого ребенка — мы слушаем мир, как музыку. Мы наслаждаемся любовью и дружбой — всеми сторонами жизни. Наслаждение человека при созерцании пейзажа, природы, общение с природой— это тоже привязывает человека к земле, укрепляет его в борьбе за существование, обеспечивает жажду к размышлению, продлению рода. То же дает и наслаждение от близости к искусству.

В зрелом возрасте ощущение свежести, непосредственности восприятия постепенно слабеет от повторения переживаний, от изнашивания нервных тканей. Но появляется новая стадия наслаждения от сознания зрелости своего ума, оттого, что начал глубже понимать жизнь. Ты испытываешь удовольствие, сознавая себя разумным, зрелым. Подобно тому, как смотришь на ландшафт с высокой горы, так ты теперь обозреваешь жизнь свою и всего человечества с высоты своего опыта; ты охватываешь обостренным сознанием соседние эпохи и века и продолжаешь вкушать земные плоды со знанием дела. Но постепенно начинает примешиваться горечь от сознания того, что ничто земное не долговечно. Ощущение непосредственности еще больше притупляется, факты повторяются, во всем нарастают повторения. На окончании нервных корешков как бы появляются «мозоли». Слизистые оболочки грубеют, требуют все более острого раздражения, чтобы получить что-то подобное прежнему наслаждению. Дно глазного яблока тоже «изнашивается». Мир тускнеет. Появляется смертельная тоска по утраченной яркости мироощущения. Опять повторения. Мир становится слишком знакомым, не хочется его перечитывать. Смертельная усталость. Жажда покоя. Все чаще хочется спать. Жажда смерти, как вечного сна и покоя.

Можно ли в таком состоянии мечтать о бессмертии, о том, чтобы прожить еще сто, тысячу лет, миллион, два миллиона лет? Бессмыслица!

Даже девяностолетние старики уже начинают ощущать бренность существования — их утомила повторяемость явлений.

Мечтать можно только в духе фантастов — о вечной молодости, о неувядающей свежести мироощущения. Точнее сказать, о неизнашиваемости нервных клеток. Это все равно что остановить солнце. А там, где нет движения, нет борьбы — это и есть смерть.

Мудро писал М. Пришвин: «...вот как отлично это придумано — устроить нам жизнь каждому у нас так, чтобы не очень долго жилось и нельзя никак успеть все захватить самому, все без остатка, отчего каждому из нас и представляется мир бесконечным в своем разнообразии» («Первый зазимок»).

Представить себе состояние человека, который родился в первом веке и дожил в здравом рассудке до наших дней (как придорожный камень, как ручей). Он все знает и ничего не хочет.

У меня не было сил записать по-настоящему, с необходимой строгостью и точностью все «вышеизложенное». Я пропустил самое главное — все, что связано с работой, творческой работой человека. Без этого все рассуждения на предыдущих страницах — пустышка.

Там, где говорю о наслаждении, обязательно связать это с работой; то есть надо говорить о наслаждении как о результате творческой работы. Наслаждение синхронно с работой (так должно быть в идеале, когда работа — любимое дело) и увенчивается ощущением полной свободы при завершении работы. (Слабо, продумать на досуге.)

Человек и человечество не сходят с ума от всех ужасов жизни, потому что в нас автоматически работают психофизические предохранители, разного рода барьеры и фильтры. Предохранительные «пробки» постепенно одна за другой сгорают, организм изнашивается, человек стареет, но не сходит с ума.

Воспитание детей у нас еще варварски кустарно. А сейчас, на фронте, об этом просто стыдно говорить.

Немцы усиленно забрасывают нас листовками двух вариантов. В первом — шулерство. Цитируют Ленина: «Долой войну!», «Братайтесь!», притягивая к нашим дням то, что Ленин сказал о войне 1914—1918 гг.

Во втором варианте — вас, мол, обманывают: говорили, что достаточно освободить только свою территорию, а теперь ведут на Румынию, призывают идти в Европу.

Чей путь мы собою теперь устилаем!

Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут!

(Багрицкий)

Первобытный человек был меньше подвержен душевным страданиям и более вынослив к физическим. Культура неизмеримо широко развернула скрытые в человеке возможности, однако вместе с этим она и увеличила страдания человека, сделала его более чувствительным к ним.

Сегодня опять разговор с Кобликом на «философском камне», у излучины речушки Милья.

Он спросил меня, глядя на одуванчики, почему-то цветущие так поздно, или, может быть, это уже второе цветение:

— А что это за цветы, вот эти желтые?

— Одуванчики. Им бы надо цвести в мае, а иногда даже в апреле.

Коблик очень удивился:

— Но ведь нормальные одуванчики — это пух, это белые шарики!

— Да, да, когда одуванчики отцветут —получатся седые, белые шарики.

Он удивился еще больше:

— Значит, цветы тоже седеют?!

Саперы пилят бревна для лежневки. Звук пилы напоминает хриплое дыхание загнанной лошади.

В ночь с 1-е на 2-е прощался с Тележниковым.

Тележникова я понимаю не до конца. Работая над романом, я еще много буду о нем думать, уточнять эту фигуру. В армии у него нет человека, с которым бы он был близок. Скрытен.

Утреннее серое лицо еще не умывшегося человека.

«Заигрывающие орудия», заманивающие танки противника под огонь артиллерийских засад.

6 июня 1944 г.

Союзники высадились во Франции.

Свершилось! Вот это и есть то самое, чего мы все ждали с 1942 года. Второй фронт открыт! Это тоже наша победа! Своим подвигом мы вынудили их открыть второй фронт!

8 июня.

Верхом в отдел кадров, там мне вручили орден Красной Звезды.

Поразительная по красоте дорога, мимо Копылова, Ополья, через небольшой, крутой хребет, поросший лесом.

В лесу на фоне темных сосен хорошо выделяются лакированные светлые листья берез: они еще младенчески липкие, покорные, как бы еще не совсем проснувшиеся. Весь лес убран светлыми свечками молодых побегов, поставленных на каждой веточке каждой сосны.

Попрощался с командармом, «генерал-солдатом» Поро-стаевым. Чудесный человек. По складу простецкого, русского характера в нем есть что-то общее с Сашей Королевым. После ранения он стал еще проще. Командует армией, а генерала осталось в нем еще меньше — заметнее обнажился солдат. Никогда никого не перебьет — внимательно выслушает. По-прежнему стрижется наголо, но волос у него еще крепкий и густо пробивается вместе с сединой — голова словно посыпана солью с перцем.

Простота и доступность Поростаева давно уже всем известны,— я смог доехать верхом до самого порога его жилища, ни один часовой не протестовал. Живет «генерал-солдат» в маленькой, как в сказке, избушечке. Но саперы постарались: сруб сложен из толстенных бревен столетних елей, чисто ошкуренных, белых как кость. Здесь, у порога, я и привязал свой четвероногий транспорт к оставленной для маскировки елке.

Никто из командиров не был со мной так откровенен, как Поростаев. Не прошло бесследно то, что я жил вместе с ним в мокром блиндаже во время операции под Великим Селом и несколько суток гостил у него в Кузьмине, когда шли бои за Коровитчино.

Дружелюбно со мной поздоровавшись и ни о чем не расспрашивая, словно мы с ним виделись только вчера, Поростаев подошел к большой — во всю стену — карте, на которую падал свет из окна. Глядя на нее, он спросил меня, как если бы это была не карта, а перед ним стояли в строю живые люди: •

— Вы замечаете, как изменились во время войны командиры и политработники, как возросло в Красной Армии воинское мастерство?

Я молчал. Он продолжал, стоя ко мне вполоборота и не спуская глаз с карты:

— У нас с вами есть опасность, как бы вам это сказать... Когда речь идет об истории...

Я понимал, что он не хочет меня чем-нибудь задеть, обидеть и подыскивает какое-нибудь нейтральное выражение. Идя ему на помощь, я сказал:

— Мы слишком долго сидели в лесу, в болоте.

— Вот именно! У нас с вами есть опасность на все смотреть с точки зрения лягушачьей перспективы. Бытие определяет сознание, а наше бытие — болотная сидячка. Давайте расправим крылья и поширяем над просторами нашей Родины. Пока мы здесь топчемся, немцы отброшены на Запад от Волги и Терека на сотни километров. Любопытные сравнения получаются, если считать по летним кампаниям. Очень любопытные. Летом сорок первого года немцы наступали на всех фронтах и дошли до Москвы. А летом сорок второго года враг мог наступать только на одном южном стратегическом направлении — в пять раз меньше, чем в сорок первом, и продвинулся на восток вдвое меньше. Теперь возьмите нынешнее лето: немцы вклинились на Курской дуге только на тридцать пять километров. Только! Чувствуете, какая железная закономерность!

И далее: в сорок первом году наступление Гитлера длилось пять месяцев, в сорок втором году — три месяца, а в сорок третьем году — только десять дней. Пять месяцев, три месяца, а этим летом — только десять дней. Вот эта железная философия войны и приведет нас с вами к победе.

У фашистов в начале войны было во всем решающее преимущество: больше, чем у нас, танков, больше артиллерии, больше самолетов. Но у нас была самая совершенная идея — торжество справедливой жизни на земле. Вот за что я люблю вас, политработники: ваше оружие — самая передовая идея в мире.

В этом месте, почувствовав, что перескочил через какую-то мысль, Поростаев задумался на минуту, а потом, туго проведя ладонью по темени, продолжал:

— Все дело в том, что неизмеримо выросло материально-техническое оснащение Красной Армии. Неизмеримо! Вы помните, что делалось в начале войны? Два автомата на целую роту. А теперь у нас есть роты сплошь из автоматчиков. Выросла подвижность войск на главных направлениях, сильнее стала огневая мощь из-за массового насыщения пехоты автоматами и артиллерией. Танков и авиации у нас теперь хватает, они поражают врага на большую глубину и в большинстве случаев решают исход боя. Что ни возьмите — во всем новинки: новая противотанковая граната, новый станковый пулемет — лучше «максима», новая противотанковая пушка пятидесятисемимиллиметровая, я уже не говорю об авиации...