Я спросил Симонова: какая книга произвела на него самое сильное впечатление в юности?

«Спартак»! После прочтения жажда стать сильным, чтобы к тебе никто не смел прикоснуться пальцем и чтобы ты всегда мог защитить от подлецов других. Гири, гантели, штанги.

16 В. Ковалевский

Сделавшись силачом, никогда никого не бил. Только один случай в ресторане — он «внушал» хулигану правила поведения, тот ударил его по лицу, тогда Симонов полуударом свалил его с ног.

Родился Симонов под Москвой. Окончил ФЗО-39 при московских бойнях, стал там рабочим. В бригаде было шестнадцать человек, и по норме ей полагалось разделать за рабочий день 400 штук рогатого скота. Симонов «раскрывал паха», потом перешел на «бабки».

Потом планерный кружок при бойнях, аэроклуб без отрыва от производства. Наконец, лётная школа, и вот Симонов —летчик-истребитель.

Симонов говорит, что отношения с товарищами-летчиками у него изменились после того, как он стал «инвалидом»: товарищи стали сдержаннее, чуть-чуть отчужденнее.

Я спросил его, а нет ли здесь излишней мнительности Он ответил: «Может быть...»

Симонов заметно отличается от своих товарищей, и это, наверно, естественно. Сосредоточен на самом себе. Общителен и даже шутлив, но не так непринужденно, как другие. Он ровен одинаково со всеми, друзей у него нет. Говорит, что попытки завязать дружбу были неудачны, приходилось раскаиваться после доверчивой откровенности.

Отталкивает его отношение к женщинам. Он убежденный женоненавистник. Так и говорит: «Я смотрю на них, как на цветок: понюхал и бросил».

С наивным цинизмом просит объяснить — не болезнь ли это у него: дольше пяти дней не может «иметь дело» с одной и той же женщиной.

Где причины такого уродства в сексуальных потемках этого человека? Найти их трудно, надо начинать с младенчества и с юности, а времени у нас с ним нет, несмотря на всю его готовность обнажиться до дна. Работа по разделке туш на бойне, «раскрывание паха» тоже не прошла для него, по-видимому, бесследно.

До войны у него все-таки был длительный роман (года полтора). Она ради Симонова бросила мужа, хотя сам он предостерегал ее, что вся эта любовь ерунда и что не надо бросать мужа. Но в конце концов он сам предложил ей оформить брак. На этот раз отказалась она: «Я старше тебя на семь лет. Я не хочу тебя связывать. Тебе еще надо охотиться за такими дурочками, как я. Но я всегда буду тебя любить — ты моя страсть, моя настоящая любовь».

Вскоре он сошелся с какой-то казачкой. Выдал ее за свою сестру и стал обманывать свою прежнюю привязанность. Но она догадалась, произошел разрыв.

Симонов не может понять, хотя отчасти и соглашается, что от нас самих зависит лживость некоторых женщин, их неверность. На этот счет у Симонова полнейшая путаница в голове. Моральный облик мужчины придает любовным отношениям тот или иной стиль, характер. Симонов сам ищет не очень стойких женщин.

Он тяготится своей малокультурностью, недостатком образования. Жаждет иного общества. Несколько раз возвращался к этой теме. Его тяготит скука (это на войне-то!), как он говорит: однообразие лётной жизни. «В общежитии нет книг и пойти некуда».

18 мая

Аэродром. Землянка летсостава. Нары в два этажа. В углу бак с питьевой водой. Солома на нарах, солома на земляном полу. Несколько летчиков отдыхают, спят на нарах, прямо на соломе, не снимая комбинезонов. Среди них — Симонов.

Тревога! Два выстрела из ракетницы: белый и зеленый сигнал. Летчики вскакивают, прыгают с нар и все до одного выскакивают наружу. Я — за ними. Самолеты тут же, метрах в двадцати. Механики и летчики мгновенно отбрасывают сосенки, маскирующие машины, и вот они уже как бы припаяны к истребителям — все на своих местах.

Кто-то кричит: «Фоккеры над аэродромом!»

Буквально минуты через две — отбой. Летчики снова спускаются в землянку и засыпают на той же самой соломе. Но Симонов больше не ложится, говорит, что днем почти никогда не может уснуть. Сегодня он уже успел сделать два боевых вылета (подъем был в 3.30 утра). По его словам, больше всего утомляет сидячка в кабине самолета в первой боевой готовности: жарко — сидеть приходится в теплом комбинезоне и в шлеме.

У Симонова синяки на шее и марлевая наклейка на скуле. Два дня назад при вынужденной посадке (отказал мотор) его чуть было не задушила рукоятка управления. При ударе о землю доски пола проломились, в кабину набилась земля. Когда к Симонову подошли, он был еще без сознания. Из ближайшего госпиталя прибежала медсестра, хотела было перевязать его. Но, придя в себя и увидев ее на крыле, он крикнул: «Эй, мелочь, уйдите отсюда, не царапайте плоскостей! »

На другой день он опять уже летал.

Сейчас полковник Шеховецкий вызывает ведущего звена Симонова и его заместителя Зайцева и передает им задание из штаба воздушной армии: «Тройке прикрывать район «Новый путь» и два километра севернее. Туда сейчас выходят ИЛы на штурмовку».

И вот уже рыжая пыль замглила аэродром, от стартовой дорожки оторвалась тройка Симонова.

Почти в ту же самую минуту вижу, как стороною, низко, точно стараясь сбрить верхушки деревьев, пронеслись на штурмовку ИЛы. Над ними висят, не отстают наши истребители, поднявшиеся с другого аэродрома, чтобы тоже охранять их от вражеских «мессершмиттов».

Жарко, душно. Сидим под елочками. Разговор то и дело возвращается к гибели летчика Соловьева, сбитого вчера фашистами.

Мучительная смерть. По какой-то причине (может быть, обнаружив в воздухе непоправимое повреждение) он оторвался от своих и вдруг бросился в лобовую атаку на трех «фоккеров». А выше Соловьева шло еще восемь «фоккеров», они его моментально зажгли. Самолет Соловьева загорелся над вражеской территорией. Видно было пламя внутри кабины. Соловьев все-таки дотянул до наших боевых порядков и здесь выбросился с парашютом. Но уже все на нем горело (на руках потом были обнаружены ожоги до самых костей). Парашют раскрылся, но пламя тотчас же перекинулось с одежды на стропы парашюта. Соловьев видел, как и они горят. Он видел свою гибель. Несколько строп оборвалось, парашют вытянулся, как тряпка, и дальше, с высоты тысячи метров, Соловьев падал уже как камень. Он видел свою гибель.

Настроение у летчиков невеселое,— немцы получили много новых истребителей. Они бросают их большими группами. Летчики утомлены, их то и дело вызывают по боевой тревоге, мечтают о плохой, нелётной погоде.

Нарастающий гул — возвращаются наши ястребки (ЯК-9). Полковник Шеховецкий бежит на старт сажать машины. Зовет с собой меня.

На старте, а значит и на «финише», выложен белый матерчатый знак «Т». Походная рация, тонкая игла антенны. Боец садится на сиденье, похожее на седло велосипеда, и двумя руками принимается вращать динамик. Полковник берет в руку грушевидный передатчик и тоном заботливого, энергичного доктора управляет посадкой истребителей, один за другим подходящих к аэродрому. Вот язык нач-штаба:

— Не разгоняй, не разгоняй! (Чтобы летчик «не промазал» и не пролетел бы дальше нужной черты, — тогда ему не хватит аэродрома и он врежется в лес.)

— Убирай газ полностью!

— Порядок! (В тот момент, когда ЯК-9 коснулся земли обоими колесами.)

Подходит второй истребитель. Не решившись приземлиться с первого раза, летчик повел его на второй круг над аэродромом.

— Что вы ходите, черт вас возьми, с правым кругом!

— Хватит, хватит! Убирай газ!

— Сруливай быстрее! (То есть уходи по земле с дорожки, дай сесть другому самолету.)

В это время появляются два истребителя. Конечно, они помешают друг другу.

— Антонов, уходи на второй круг!

— Андреев, ты не можешь, как люди, — опять какой-нибудь фокус. Смотри — боковик! (Боковой ветер.) Газок плавно убирай. Дай левый крен, сносит ведь вправо!

И тут же начштаба, опустив руку с микрофоном, говорит мне почти шепотом, как будто летчики все-таки могут его услышать:

— Волнуются при посадке, — ведь подходят к земле с большой скоростью.

Быстро вскидывает руку, кричит в микрофон:

— Потише рули, пыль поднимаешь! (Действительно, над аэродромом уже висит мгла от пыли.)

— Спокойно, спокойно, Симонов, отлично, все идет хорошо!

Адская пыль. Потный полковник стал рыжим от пыли, точно его за эти десять — пятнадцать минут успели перекрасить. Хорош, должно быть, и я! Даже веки уплотнились— трудно моргать, кажется, что они сейчас заскрипят. В глазах режущая боль.

Ну, вот и Симонов. Идет к нам в синем комбинезоне, шлем снял; обнажена мускулистая шея атлета; слегка прихрамывает; подбородок у него безукоризненный, как у мраморного Антиноя. Увидев его, начштаба говорит мне:

— Всем хорош, только смертельно опасен для девчонок! Это даже и не его вина — сами дуры летят на огонь!

С аэродрома мы поехали обедать — всего километра два на грузовике, увозившем всю смену, которая закончила свое дежурство. Рядом со столовой, около кирпичной стенки разбитого снарядом сарая, на каких-то ящиках стоит гроб. Пока без почетного караула, без всякой охраны. На гроб, как на крышку рояля, оперлась локтями девушка. Голову она зажала в ладонях. Плачет. Это гроб с телом Соловьева.

Через час, вернувшись в общежитие на отдых, мы увидели на столе красную подушечку с орденами Соловьева. Казалось, что летчики вовсе и не думают о погибшем, каждый занимается своим делом. Некоторые брились по очереди у зеркальца, прилаженного тут же на столе рядом с красной подушечкой и орденами. Обнажившись до пояса, выходили на крыльцо и умывались там. И лишь ближе к часу похорон мне стало ясно, как тяжело все они переживают гибель Соловьева.

Симонов и Бородаевский отказались участвовать в почетном карауле. Бородаевский с дрожью в голосе просил: «Я уже хоронил двух товарищей. Я этого не могу, понимаете, не могу!..»

Была на кладбище и та девушка, которую я видел у гроба. Она не плакала при других, была как каменная, с распухшим от слез лицом. Кто-то сзади меня сказал соседу: «Молодец Наташа, держится!» Когда комья земли застучали о крышку гроба, она вдруг очнулась и стала быстро-быстро горстями сбрасывать в могилу землю, как бы боясь опоздать и не успеть сделать так, чтобы кусочек земли, побывавший в ее руках, лег как можно ближе к ее любимому человеку.

Когда уже все мы ушли с кладбища, я оглянулся и увидел, что Симонов остался один у могилы. Он прислонился к березе, и плечи его вздрагивали от рыданий.

Казалось бы, все мы уже здесь на войне одичали, все у нас притупилось, уж слишком мы много видели и пережили... Так вот нет! Это неверно! Мы еще живы, и справедливость на земле восторжествует — этого добьются, это завоюют в бою наши люди!

20 мая.

Начальник разведотдела дивизии сказал: «Если немец не пускает нас к себе, надо его заставить самого прийти к нам». И вот он несколько дней посылал разведчика в кустарник нейтральной полосы. Разведчик стремглав пробегал открытое пространство. Он делал перебежки туда и обратно (от окопа сторожевого охранения в кусты «нейтралки» и обратно) через каждые четверть часа.

Немцы заподозрили, что в кустах что-то есть, и решили проверить. Они послали ночью свою разведку и наткнулись на нашу ночную засаду. Так был захвачен еще один язык.

В одной из дивизий, в роте разведчиков, любят похулиганить. Особенно им нравится пугать женский персонал в медсанбате. Ставят ракетницы у входа в палатку, кто-нибудь из медсестер споткнется о натянутую поперек входа проволоку — выстрел и всеобщий переполох.

Одна сестра открыто относилась к ним как к хулиганам Решили проучить ее: попробовали «подбить под нее клинок» (поухаживать) — ничего не получилось: девушка строгая, твердая. Тогда был осуществлен «ночной поиск». Двое подползли к ней, когда она стояла в карауле с винтовкой. Прислонившись к изгороди, медсестра подремывала на посту. Один накинул на нее плащ-палатку, другой зажал голову под мышкой, чтобы она не могла крикнуть. Принесли ее к себе в блиндаж и не выпускали целые сутки. Можно себе представить, что происходило в медсанбате, когда стало известно, что пропал часовой!

Когда об этом узнал командир полка, он выстроил роту разведчиков по линейке и устроил «вселенскую смазку». А начальник медсанбата своими силами начал огораживать медсанбат колючей проволокой. За день успели загородить метров тридцать, но эта загородка продержалась всего несколько часов. Ночью разведчики искромсали кусачками проволоку на мелкие обрезки и свалили их у входа в палатку начальника медсанбата.

Язык:

«Вы сейчас похожи на цветок «не тронь меня»!

Выстрел из миномета более гулкий, чем из орудия: из орудия — короткий удар. Из миномета в лесу иногда получается так, словно стреляют в пустом, гулком помещении.

Спросил нашего редакционного радиста Зелика Моисеевича Зелеченко: что его поразило на войне больше всего?

(Лысый, сгорбленный еврей, страдающий плоскостопием. Застенчив — будто боится, что его могут подозревать в каком-то скрытом пороке. Веки всегда сощурены, утолщены скрытыми в них застарелыми, не прорвавшимися ячменями, которые, по его словам, можно удалить только операционным путем.)

Его поразило на войне безразличие людей к опасностям. На передовой бойцам постоянно приходится напоминать, чтобы они берегли себя, прятали бы в окопе голову.

24 мая.

Узнал новость: нашей армией командует генерал-лейтенант Поростаев. Тот самый!

Отделение агитации переехало к нам, в Лужково. Коблик здесь. Опять философские прогулки, теперь — прощальные: врачи отсылают меня лечиться.

Если бы можно было записать его вопросы и мои ответы, получилась бы совершенно законченная система моих взглядов на жизнь, но я сейчас слаб — болит голова. Я ответил на самые сокровенные вопросы, безбоязненно додумал все до конца, но записать сейчас нет сил.

Стремление человечества к лучшему — это рабочая гипотеза, придающая человечеству стойкость и силу в борьбе за существование. Лучшее никогда не будет достигнуто, ибо то, чего достигает одно поколение, — это является только фундаментом, только лишь началом для следующего поколения, которое в свою очередь будет стремиться к «лучшему», и так без конца, вернее, до конца существования человечества как биологического вида.