«Кашель. Грудь харчит, как гармошка».

«Рота моя — плюй на меня! Отставить!»

У немцев появились какие-то ящики с надписью: «Вскрывать только по приказанию фюрера». Пленный, захваченный разведкой 312-го полка, предполагает, что в ящиках химикалии.

23 декабря 1943 года.

И еще один переезд...

Район Старого Рамушева. Здесь проходила горловина, через которую немцы кормили 16-ю армию в Демянском котле. Зона пустыни. Деревень нет. Даже фундаменты и остовы печей давно уже растасканы по блиндажам. Развалины церкви тоже исчезли — кирпич уносят для печей. Остались только на месте садиков уродцы и калеки — изгрызенные осколками стволы деревьев.

Мы в болотистом лесу. Знаменитые Рамушевские леса — медвежья охота.

Живем в домиках, построенных саперами. Стены дышат— при сильном ветре на столе гаснет светильник. Стены сложены из двух рядов жердей, между которыми засыпана торфянистая земля здешних болотных мест. Землю брали мерзлую, она плохо трамбовалась. Изнутри стены обиты крупной щепой—дранкой; такой же потолок, поэтому помещение напоминает коробку для пирожных.

Постепенно кое-как устраиваемся.

Какая-то мелкая неисправность в моторе машины. Водитель останавливается посреди лежневки, загораживает путь остальным.

Подъезжает другая машина. Соскакивает с нее старший лейтенант, требует, чтобы водитель убрал в сторону свою машину. Тот не обращает никакого внимания, забирается под машину и что-то там ковыряет, подтягивает ключом. Подъезжает в хвост третья машина, переполненная ранеными. Выскакивает из кабины девушка-медработник, тоже требует, чтобы водитель освободил лежневку. Тот и ей не подчиняется. Тогда девушка вынимает из кобуры пистолет, передергивает затвор, и водитель моментально выбирается из-под машины и садится за баранку.

Финал этой сцены видел подъехавший к хвосту командарм,— его даже никто не заметил сначала, так все были увлечены разыгравшейся борьбой самолюбий. Командарм подозвал к себе старшего лейтенанта и девушку. Он спросил, обращаясь к старшему лейтенанту:

— Скажите, кто из вас баба и кто офицер?

Молчание. Тогда командарм указал на девушку:

— Вот кто офицер! А вы, старший лейтенант,— баба, не смогли заставить солдата подчиниться.

Увидев меня, командарм поздоровался за руку и, уже улыбаясь, сказал:

— Так и запишите в историю — какие девушки сражаются в рядах нашей армии!

Мрачный комизм. После ликвидации Демянского котла тылы к нам приблизились и кое-где начали работу сельсоветы, появилась милиция.

Около так надоевших нам Озерков, у прифронтовой дороги, милиционер увидел в кустах труп. Милиционер в недоумении, он не знает, как соблюсти ему законность — при трупе нет документов.

Проходящий по дороге боец дает милиционеру совет:

— Позови колхозника — он выроет могилу и похоронит.

— Как же так,— сказал милиционер,— а может быть, человека кто-то убил?!

Милиционер явно был тылового происхождения.

3 января 1944 г.

Был у Спиридонова. Он обещал отпустить меня в Москву, как только возвратится мой редактор Петушков.

Как всегда в таких случаях, не спешу верить. Боюсь, что Петушков станет активно противодействовать.

1943 год для меня переломный. Лучше сказать: между 45 и 46 годами моей жизни я впервые начал ощущать свой возраст.

Самое печальное в том, что возрастающую слабость памяти я уже воспринимаю не как мелкое неудобство, а как обеднение жизни.

7 января.

В отношениях с людьми я всегда даю им фору; при первом знакомстве присматриваюсь к ним,— пускай думают, что они умнее меня.

Так и есть — Петушков протестует против моей немедленной поездки в Москву. Поеду, когда будут готовы новые фото и рисунки художника Шмита (работает у нас вместо Савчука). Я должен буду отвезти их в Москву и заказать клише.

Напросился на командировку в 53-ю гвардейскую дивизию,— уж очень тягостно ожидать в редакции, когда я смогу тронуться в Москву и в Казань.

Пурга. Свирепый ветер. У контрольно-пропускного пункта ветром повалило фанерные щиты с агитплакатами и соскребло, выдуло снег до голой земли. Снег струится по бревнам промороженной лежневки, как белый песок, и не может ни за что зацепиться — ветер гонит его прочь.

В ожидании попутной машины я стал спиной к ветру и зажмурился от снежной пыли. Вдруг кто-то кладет мне на плечо руку. Оборачиваюсь—человек с ног до головы выбелен пургой, а лицо иссиня-багровое, словно ободрано теркой, глаза слезятся. Я не сразу его узнал. Да и кому могло прийти в голову, что Саша Королев так быстро поправится и опять будет готов идти в бой хоть завтра.

Мы обнялись и расцеловались.

— Заросло, как на собаке! — сказал Саша, прикрывая от ветра рот ладонью.— Теперь бы мне только раздобыть ложку за голенище, и можно все начинать сначала.

Подошли две машины, идущие навстречу друг другу. Регулировщик их остановил. Я вскочил в одну, Саша — в другую, и мы поехали каждый в свою сторону: Саша в отделение агитации и пропаганды, а я в 53-ю гвардейскую. В кузове— как только полуторка тронулась с места — меня сразу же сбило ветром с ног и начало засыпать снегом. И, только уже лежа, подпрыгивая на дощатом дне грузовика, я вспомнил, что даже забыл сказать Саше Королеву, что я не живу больше под одной кровлей с агитаторами.

13 января.

Эпикур по внешности похож на русского могучего мужика. Я помню слепого старика в Шутовке. Он, шатаясь, шел по дороге. Ослепленный Эпикур.

У нас появилась книга Пастернака (избранное). Многое по-прежнему прекрасно.

Его надо брать таким, каков он есть, в его собственном объеме, не преувеличивать и не пытаться что-либо ему навязывать и затем осуждать за то, что у него нет вот этого, что бы хотелось вам ему навязать.

Он — обнаженная ошеломленность жизнью, ее мелочами и всей вселенной. Он — не логика и не система. Он — мозаика косноязычных прозрений. Напряженное, без передышки ощущение всею поверхностью кожи бытия мироздания, шевеления, кипения жизни, вещей и поступков. Стремление в кратчайшую единицу времени одновременно, синхронно все видеть, все слышать и все ощущать.

Я часто думаю и говорю о будущем поколении, о послевоенных людях: что надо сказать им о нашей войне?

Были книги пацифистов об ужасах войны («На Западе без перемен» Ремарка), были «Севастопольские рассказы» Толстого. Надо ли все сохранять для человечества? Многое нигде никогда не отмечается и забывается навсегда. Может быть, так и надо?!

Коблик говорит: «Не думайте, пожалуйста, вы о будущих людях! Не бойтесь за них. Они будут обладать иммунитетом против всех наших трагедий и безобразий, сумеют пройти мимо того, что им не подходит. Я все чаще думаю о том, что ошибка великих людей, организаторов, в том, что они слишком много думают о будущих поколениях. Надо думать о нас, о настоящем!»

Коблик: «Человек — замкнутый в себе, гармонизированный мир. Он не может вместить в себя огромного внешнего мира, где хаос и беспорядок, где нет ничего рационального.

Отсюда — вечный разлад человека с миром. Минуты, часы, годы примирения и вечный разлад.

Человек, как мембрана, приемник,— настроен на идеальное. Он на своем микропространстве аккумулирует мироздание. Он может вместить только рациональное — иначе хаотичный, беспорядочный мир не вмещается в него, ему непонятен. Поэтому человек «причесывает» мир, навязывает ему рациональное, идеализирует его».

Упорядочить мир, сделать его понятным человеку помогает искусство. Так было во все времена и у всех народов.

Коблик часто возвращается к мысли: «Почему мы не сходим с ума, находясь лицом к лицу с непонятным, хаотичным? За тонкой пленкой познанного шевелится огромное непонятное. Ужасно, что мы привыкаем к этому».

Разлад — основа движения («единство противоположностей»). Остановка — смерть, небытие.

Я мечтаю о грандиозном разрезе, сделанном писателем-анатомом,— от Кремля до переднего края.

После «Войны и мира» ни одна эпоха не подвергалась такой операции. Первая мировая империалистическая война (1914—1919) так и не была показана по методу разреза через всю толщу народной жизни.

Писать надо для молодежи. А ей не нужны мои настроения на войне, картина моих состояний, нечто вроде «Прощай, оружие» Хемингуэя. Нашу войну и наш мир так показывать нельзя.

Не забывай о молодежи. Не путай свои ощущения и потребности утомленного, многоопытного человека с запросами молодежи.

Для писателя «чувство нового» — это способность ощущать, понимать, что ищет молодой человек, какую дверь в мир хочет он открыть.

Высшая добродетель писателя: достигнуть такого понимания времени, чтобы стать другом молодежи, учителем.

14 января.

Все еще жду разрешения на Москву. Томлюсь. Перестал есть сливочное масло, чай пью без сахара — повезу в Москву.

В «Правде» от 13 января опубликовано послание Рузвельта Конгрессу. Вот конец этого послания:

«...Внешняя политика, которой мы придерживались, политика, которой мы руководствовались в Москве, Каире и Тегеране, основана на принципе здравого смысла, который лучше всего выражен Вениамином Франклином 4 июля 1766 года: «Все мы должны держаться вместе, в противном случае мы, несомненно, будем висеть порознь».

Поездка в Москву.

Выехал 17 января. Вернулся 2 февраля.

Не видел семьи ровно 13 месяцев. Число дней, проведенных в Москве, не считая дороги, получилось тоже 13.

Видимая простым глазом Москва — серая, тусклая, изношенная, утомленная. Люди друг друга не интересуют. Так по крайней мере кажется. Стиль жизни определяется продовольственной карточкой, пайком, столовой.

Все знают, что победа не за горами, но тяжесть неопределенности будущего все-таки полностью не снята. Мы не видим материка, к которому пробиваемся сквозь штормовые волны, сквозь ураган войны.

О доме, о семье писать трудно. Суровое, тяжелое отрочество у Юры и у племянника Вадима. Мария Михайловна утомлена, напряжена до предела. Подробнее о семье, о Москве — после.

Сейчас я опять на фронте, на передовой. Записывать о семье на ходу, бегло, не могу, не хочу. В свободную минуту запишу подробнее.

7 февраля. Медведева (на шоссе Холм — Старая Русса).

Ночевал в батальоне у лыжников.

Я приехал как раз к «празднику»: армия своими ничтожными силами прорвала немецкую оборону в районе Ляхно-во — Сосновка. В прорыв вошел лыжный батальон и начал забирать с боями населенные пункты.

Есть трофеи и пленные. Освобождено 18 населенных пунктов. Из проклятой Семкиной Горушки немцы, боясь окружения, убежали.

Наступали во время оттепели, к вечеру мороз. Санитары пришли за тяжелоранеными, а те примерзли к земле.

Хожу по Семкиной Горушке, вспоминаю бой летом, ищу траншею, где был убит Герасимов, стараюсь понять, почему было так трудно ее взять.

Сейчас это мертвая Горушка. Ни деревца, ни кустика, ни единого строения. От всей деревни осталась только глубокая шахта колодца — подземная его часть, а сруба наверху нет.

Неубранные трупы наших бойцов. Самые разные позы. Одни как бы спят, другие ползут, прикрываются валунами, страдают, в муках зажав голову обеими руками. Один совершенно обгоревший, обуглившийся,— вероятно, на нем загорелась одежда от зажигательной пули.

Спрыгнул в траншею, ставшую для нашей пехоты ловушкой. Заглянул в один из блиндажей. На двух койках остались от фрицев одеяла и подушки, на столике — фляжка. Все стены блиндажа обклеены цветными фотографиями голых, зелено-кокаиновых проституток.

Подозреваю, что в истории войн роль воронья преувеличена. На Семкиной Горушке не убраны десятки трупов — и наших бойцов, и немцев,— те только с традиционной аккуратностью сложили их в проходе между блиндажами. Но птиц нету, а я видел, как около Кулакова слеталась масса воронья на конский помет.

«...Вся цель науки — дойти сознательно до того, что молодости дается даром» (Тургенев — «Рудин»): продлить молодость, жизнь.

«...Я прежде всего желаю вам наиболее чистокровного эгоизма, который заставил бы вас на время придавать своему собственному делу исключительное значение и забыть обо всем остальном...»

«...Вы ведь не можете служить своим современникам более полезным образом, нежели используя тот драгоценный металл, который есть в вас самих» (Ибсен. Письмо Брандесу. 24 сентября 1871 г.).

Язык:

Угощает чаем: «Пейте слаще — воды не жаль».

«Ничего нет в ней сочного — один зуб в роте блестит».

«Пью рыбий жир для поддержания штанов».

«Как любить, так мяу-мяу, как родить, так корябается».

Высокий, глядя на малорослого: «Тебе там, внизу, не скучно?»

«— Ты играешь на гармошке?

— Нет, я с детства боялся тележного скрипа».

24 февраля.

Вышел за порог нашего шумного и душного, во всех смыслах, редакционного дома. По тени на снегу заметил какое-то прозрачное шевеление воздуха над трубой, хотя дым из нее не шел. Это просто поднимается из трубы теплый воздух и луна струится в нем так же, как кусок сахара в стакане чая, когда он начинает таять. Вот по этому шевелению воздуха зимой над теплой трубой разведчик, не входя в незнакомый дом, может догадаться, топили в нем печь или, может быть, он давно уже брошен.

26 февраля. Фанерный завод под Старой Руссой. Сортировочный госпиталь № 1396.

Я здесь с 21 февраля, а с 10 по 21 лежал в эвакоприемнике № 118, около деревни Омычкино.

В палате — двенадцать человек. Я считаюсь контуженым. Плохо помню, как это произошло, и совершенно не помню, где это случилось и в какой части я был в командировке. Помню только снежный перекресток в открытом ветреном поле.

Метрах в тридцати от перекрестка трое ездовых сгружали пустые медные гильзы — стаканы из-под снарядов. Каждый из них брал из саней себе на руки стакан, как ребенка, и относил на обочину, где из стаканов были сложены уже длинные штабеля, напоминавшие своими пустыми ячейками пчелиные соты. Где-то недалеко била наша батарея, судя по резким звукам — совсем близко.

Впереди, там, куда я шел, начали рваться немецкие снаряды. Ездовые тотчас же бросили стаканы, которые несли, побежали к своим лошадям и погнали их вскачь. Когда последняя лошадь поравнялась со мной, бородатый ездовой чуть придержал ее и крикнул: