Деревянный пейзаж: под ногами — настил, впереди — немецкий бревенчатый забор и над всем этим — торчащие обломки, обрубки, культяпки древесных стволов. Как будто кому-то было дано задание соорудить на огромном пространстве декорацию настоящего леса. И вот пока что поставили одни только столбы и кое-где приколотили к ним голые скелеты веток. Макет будущего леса. Нет, не то, «будущее» — ведь это живое, а это мертвый макет уже мертвого леса.

Заборы, завалы, блиндажи из циклопических бревен. Я уже писал, что кое-где бревна просто прислонены к стенам блиндажей, как дополнительная защита от осколков. Мрачный пейзаж — произведение несчастного человечества, позор германского народа!

Беседа с комбатом. Беседа с тремя разведчиками. Беседа с погонщиком собачьей упряжки. Пальма — вожак, передовая, Гитлер — лохматая, черно-бурая.

Я спросил:

— А не обижается за такую кличку?

— Значит, заслужила!

Собаки прекрасно справляются с работой: тянут лодочку-волокушу там, где никакая лошадь не пройдет по болоту.

Я сказал:

— Значит, недаром говорится, что собака—друг человека?

Санитар:

— А человека заворачиваешь в конверт и кладешь в лодочку.

Паек собаки: 400 граммов мяса, 400 граммов круп и 300 граммов хлеба. Взяты в московском питомнике. Северные породы почти все уж перебиты и вышли из строя,— заменены простыми дворняжками, они прекрасно работают.

Фокус — помесь дворняжки с гончей, Пальма — сухая, твердая, черноглазая — тоже помесь, отдаленное сходство с бульдогом. Гитлер — черно-бурый, овчаристый, лохматый, глаза едва видны. Глаза у всех «сознательные»; от вольношата-ющихся собак их отличает какая-то озабоченность: глаза все время ждут команды. К обстрелу давно привыкли — специально натренированы, обстреляны еще на пути к фронту. Некоторые начинают лаять, если артналет уж очень сильный.

Вечером — КП полка. Беседа со снайпером Хандоги-ным — он убил 178 немцев. Известен у нас в армии еще и тем, что переписывается с Эренбургом. В действительности он малограмотный, за него писал комиссар. Он дал мне прочесть три письма Эренбурга. Одно из них я переписал для газеты.

Хандогин показал мне прибор для бесшумной стрельбы. Остроумнейшая вещь: надставка к стволу с двумя резиновыми пробками. Когда пуля, пройдя через первую пробку, пробивает вторую, отверстие в первой уже успевает затянуться и не дает газу вырываться мгновенно, он выходит постепенно, с тихим шипением. Чтобы ствол не разорвало, его затыкает специальная втулка, когда газ проскочит в дульную надставку. Патроны особые, с каким-то белым порохом.

Хандогин интересен. Тайга — с детства охота. Малограмотен, но умен, спокоен, зорок.

Хандогин рассказал, как ему «пришлось застрелить политрука», поднявшего панику во время атаки.

После боя командир приказал роте построиться. Спросил:

— Хандогин здесь?

— Здесь.

— Шаг вперед!

Хандогин затрясся, он думал, что его сейчас расстреляют.

Когда он вышел перед ротой, командир сказал:

— Объявляю благодарность Хандогину за то, что он расправился с трусом — предателем Родины.

Очень хотел побеседовать со мною снайпер Савченко — командир всей полковой группы снайперов. Но у меня уже не было сил. Человеческий материал наслаивается в моем мозгу один на другой, как наплывы в киноленте заслйняЮФ друг друга. Невозможно все воспринять одинаково остро. Тупеешь, устаешь.

15 декабря.

Какое счастье — подморозило. Под ногами тонкий, колкий звон и хруст — мороз выпил лужицы, поставил ледяные крышки, под которыми пусто.

Иду в шестую роту, на самый передок.

Опять деревянный пейзаж, созданный из-за того, что земля принимает только трупы, а живых людей не пускает: вода не позволяет окапываться.

Дымит чей-то блиндаж метрах в ста пятидесяти от меня. Думал, что это еще территория батальона,— нет, связной мне объясняет, что это дымит уже немец.

Особое чувство: «он» — здесь, рядом...

Из шестой роты Старая Русса видна совершенно отчетливо. Видна, а не возьмешь: восемнадцать рядов проволоки и сплошные минные поля!

Вышел под звездное небо. После изуродованного леса переднего края темные силуэты нетронутых елей кажутся благородными, драгоценными деталями ночи.

Почему такое множество крыс в батальонах и ротах? Говорят, что их привлекают сюда трупы. Поэтому их укусы смертельно опасны. Часовые боятся их и по ночам стреляют. Около каждого блиндажа с утра валяются битые крысы. Артемьев мне жаловался, что ночью приходится сбрасывать с себя крыс.

Крысы растаскивают капсюли от гранат, если их не спрятать — они жрут промасленную бумагу, в которую, чтобы не ржавели, завернуты капсюли.

Я был свидетелем схватки между крысой и лаской. В кустах — визг, писк, возня: маленькая, извивающаяся, как стальная пружинка, ласка вскочила на огромную крысу, изогнулась, как змейка, и впилась ей в горло. Когда она задушила эту крысу, из норы выскочила вторая. Ласка таким же приемом расправилась со второй.

16 декабря.

С утра комсомольское собрание разведчиков. Комроты Лебедев говорил умно, дельно, с безукоризненным знанием обстановки, в которой будет сегодня действовать группа.

Комроты попросил выступить и меня, выдав меня с головой: объявил, что я писатель.

Я говорил о традициях Ударной, о боях под Москвой, о Лизе Валяевой и подвиге Маши Ковшовой и Наташи Поливановой: «Если уж девушки смогли это сделать, то тем более...» Рассмешил я разведчиков, рассказав им о приезде в нашу Ударную английского министра Идена, о том, как поразил его один боец тем, что переобувался на морозе и от его голой ноги шел пар.

После выступления у разведчиков я могу теперь сказать: «И мы пахали!»

Что получится из этой «пахоты» — ждать уже недолго: группы будут действовать сегодня ночью.

Обязательно пойду с группой разведчиков как можно дальше, до тех пор, пока позволяет здравый смысл. Безрассудства и здесь не требуется. Конечно, для спецкора армейской газеты все это совершенно не обязательно,— материал можно было бы получить и завтра, находясь в безопасном месте.

Командир роты тоже будет вместе с группой до последней возможности, до того места, откуда она поползет. И вот мы уже все вместе идем. Это юноши, недавние школьники.

Я пристально за ними наблюдаю и как бы стараюсь перевоплотиться, влезть в их шинели и глубже... Настроение у разведчиков великолепное, очень боевое. Шли быстро, и этот темп сам по себе подбадривал, настраивал на немедленное действие.

С ними я дошел до НП роты. Вот здесь я и сижу сейчас с карандашом в руке, ожидая результата. Сейчас они от меня в трехстах метрах. Туда с НП протянута связь. Там вместе с ними лежит и командир роты Лебедев.

Только что по телефону Лебедев сообщил, что начали действовать. Это значит, что саперы поползли к проволоке, будут резать ее, делать проход.

Восемнадцать часов... Я думал, что начнут позже. Но уже совершенно темно. Погода как раз такая, как надо: начинает идти снег. В эти минуты решается успех всего дела: заметят немцы или нет, что саперы работают кусачками, возятся ■с проволокой? На всю процедуру, считая возвращение, понадобится не более часа.

Жду в блиндаже командира первой роты. Начинает томить жажда. Выпил стакан вкусной, холодной воды.

Надо как-то обмануть время, лучший способ — углубиться в тетрадку.

Сегодня днем заметил на снегу черного паука, который пытался переползти дорогу. Он едва-едва шевелил ногами. Никогда в жизни не мог подумать, что среди зимы на голом снегу можно увидеть живого паука.

За стенами блиндажа, на передке — тихо. Обычное для темной поры ночное бормотание пулемета. Значит, немцы еще ничего не подозревают, хотя время от времени и подбрасывают вверх ракеты, смотрят в нашу сторону.

Позвонили, что вслед за саперами поползла группа захвата. Началась автоматная стукотня. У меня защемило сердце. Нет, опять тихо. Немцы еще не заметили.

Прошел как раз час.

Звонок Лебедева. Просит дать слегка «шум» из пулеметов,— очевидно, для того, чтобы легче было под шум подползти ближе.

Командир первой роты приказывает связисту передать по линии, чтобы никто не отходил от телефонных трубок.

Приносят ужин,— комроты предлагает мне — отказываюсь. Напряженно жду—не могу есть.

Прошло 2 часа 10 минут. Мы все еще ждем. Немцы пока ничего не замечают. Но почему так долго ползут разведчики? По-видимому, саперы встретили мин больше, чем предполагали,— их надо обезвредить.

Прошло 4 часа. Только сейчас сообщили: поймали немца, но он поднял крик. Сразу же взвились ракеты, и немцы пулеметным огнем отрезали нашу группу, не выпускают из завала. Лебедев просит огня.

Здесь, у нас в блиндаже, все время крики в телефонную трубку, просят минометного и орудийного огня. Но огня обидно мало.

Прошло еще полчаса. Что-то не то... Немцы бросают тяжелые снаряды, работают их шестиствольные минометы. Группа все еще не может выйти из немецкого завала. Командир взвода Однороленко, возглавляющий группу, ранен.

Оставляю блиндаж. Стою под открытым небом. Очень светло от ракет. Неугасающий свет, как будто одна ракета, не успев погаснуть, дает прикурить другой. Белые ракеты на лету теряют расплавленные светящиеся капли. Светящиеся ледышки красных и зеленых трассирующих пуль. Поющая дуга приближающегося тяжелого снаряда. Получается так, как будто звук летящего снаряда имеет в пространстве свою форму. Скользкие, упругие после разрыва снарядов, зло поют осколки, со зловещим ехидством переходя от пронзительного свиста на низкое улюлюканье.

Около стен блиндажа с чем-то возятся и перебегают туда-сюда крысы.

Не выдерживаю напряжения. Возвращаюсь в блиндаж. На час заснул, положив голову на столик командира первой роты. Но едва услыхал снаружи голоса — сейчас же вышел. Наткнулся на двух разведчиков, уже вышедших «оттуда». На рубеже все стихло.

Узнаю всю правду.

Проходы в проволоке удалось проделать хорошие. Группа подползла к немецкому завалу. Поднялись на завал. Заглянули сверху в траншею. Стало видно, что в блиндажах, двери которых выходили в траншею, много немцев. В блиндажах — свет.

Лейтенант Однороленко послал к Лебедеву связного спросить — что делать? Лебедев ответил, что лейтенант сам должен принять решение. Однороленко решил забросать траншею гранатами, а затем ворваться. Без этого нельзя было действовать — слишком много немцев.

Когда бросили гранаты, один из раненых немцев поднял отчаянный крик. Очевидно, вот этот вопль и был Лебедевым издали принят за голос пленного немца.

Таким образом захватгруппа была обнаружена немцами, когда она еще находилась только на завале. Тотчас же по ней начал бить из ближайшей точки пулемет. Затем немцы ушли в укрытие и вызвали минометный огонь по завалу.

Лейтенант Однороленко упал. Когда к нему наклонился разведчик, он сказал:

— Выноси меня, я убит! — и тотчас же умер.

Раненный в грудь его заместитель Дмитриев, когда его пытались поднять товарищи, сказал:

— Оставьте меня, я убит!

Погибла вся группа захвата, вышло только два человека. Вот с ними-то я сейчас и разговаривал. Из всей группы разведчиков из пятнадцати человек убито семь, ранено четыре. Остались на завале невынесенные пять человек — некому было выносить.

С оставшимися в живых двумя разведчиками я и возвратился ночью в роту. Спал на койке убитого Однороленко.

17 декабря.

Привезли на санях Однороленко.

Перед восходом солнца немцы устроили для нас показательную выставку: вывесили на завале пять окровавленных маскхалатов.

Рот у Однороленко полуоткрыт, глаза тоже не закрыты. Пуля пробила левую руку и прошла навылет через грудь.

Старшина озабоченно принялся выносить из блиндажа топчаны, собирает доски для гроба.

Командир роты Лебедев сидит на грядке саней, обхватив голову руками. Иногда поднимает голову, смотрит на меня и говорит:

— Жаль ребят! Какие ребята! Я на них надеялся, как на себя.

Тихо, без пафоса, убежденно говорит о мести:

— Если мне попадется какой-нибудь, задавлю руками без выстрела.

Подошел старшина, спрашивает, где хоронить. Предложил два места. Лебедев не согласился.

— Там болото. Хоронить будем на берегу речки.

Начинаю припоминать, что я говорил этим ребятам вчера на комсомольском собрании. Говорил о героизме комсомольцев во время гражданской войны. О том, как промежуточное поколение жалело, что им не довелось быть участниками великих событий, не пришлось участвовать в революции и в гражданской войне, не удалось проявить свой героизм. Говорил о том, что вот теперь-то и пришло время проявить все эти силы. «Через несколько часов любой из вас уже сможет стать героем».

Когда мы с Однороленко подошли к КП первой роты и ему надо было идти дальше, чтобы приготовиться ползти, мы наскоро сказали друг другу обычные слова расставания. Потом он сделал несколько шагов, но обернулся и, подойдя ко мне, как бы с жадностью горячо еще раз пожал мне руку. Я сказал ему обычные глупые слова и ласково тронул рукой его спину:

— Скоро увидимся!

Помню, эту же фразу сказал я перед боем командиру роты Юдину и комвзвода Герасимову. Оба погибли в бою.

Вот и подходит к концу еще одна командировка. Сошлись вместе на КП дивизии — Коблик, Артемьев и полковник Гордеев, заместитель Спиридонова. Все делятся впечатлениями. Но я не могу выдавить из себя ни одного слова.

Раньше у меня был лозунг: все видеть, все слышать, все знать, записать и запомнить. Теперь же я часто думаю: а не лучше ли было бы многое забыть?

Хорошо бы организовать себя так, чтобы впредь в меня входило только самое необходимое.

Язык:

«У них так разыгрались зрачки, что им то там, то здесь что-то казалось».

«Скажи, что у тебя там накипело на комсомольском сердце?»

Командир, лаская, поглаживая свой наган:

«Прошел госпитальную цензуру, не захотел остаться в тылу, вернулся ко мне».

«Комроты познакомился с военфельдшером, и совершались у них чудеса, пока не забеременела».