1 декабря.

Кислая погода. Что-то вроде дождя. Снег тает. Мокро. Ноги стынут. От тепла ветки краснотала над Робьей стали фиолетовыми. Стерня, торчащая из-под снега, кажется во время оттепели желтее. На репейниках — чечетки и щеглы и еще какая-то бойкая крылатая мелюзга, шумно налетающая на корм и пасущаяся стайками.

Очень скучно. Литсотрудники ничего не рассказывают. Процветают одни только тупые анекдоты. Так ли было, когда с переднего края возвращались братья-агитаторы!

5 декабря.

Четыре дня был в командировке в 23-й дивизии. Собирался взять материал от знаменитого охотника за «языками» — Козырева. Его отпустили за боевые дела в отпуск, в Свердловск. Заодно обязали побывать на заводах Урала и рассказать о боевых делах.

Козырев мечтал появиться в Свердловске, где он не раз сидел в тюрьме за кражи и хулиганство, хотел показать все свои ордена и медали, нашивки за ранения и гвардейский значок.

Но Козыреву не удалось добраться до Свердловска. В дороге у него открылись раны. На станции Пола его положили в госпиталь и оперировали, вынули три осколка. Теперь его отправили куда-то в тыл долечиваться.

Так и не смог я с ним поговорить.

Но без работы в дивизии сидеть мне не пришлось. Я узнал, что несколько часов назад в районе Большой Ве-щанки произошла неожиданная схватка с немцами.

Мне дали коня и связного, и вскоре я был уже на КП батальона. Дальше с конем не пускают, дальше — пешком по ужасающей грязи. Это в декабре-то!

Обидно — к зиме удалось обуть всех бойцов в валенки, и вот такая отвратительная размазня на болотах. Костров разводить нельзя, сушиться негде. Все ходят с мокрыми ногами, да к тому же еще и лежат на мокром. Закопаться нельзя: копнешь — и вода. Кое-как прикрылись по кустам бортиками из дерна, позамаскировались веточками.

Сегодня комдив приказал: «Всех в тылу, у кого есть сапоги, разуть и дать сухую обувь на самый передок!» А в тылу— это здесь же, второй эшелон той же самой дивизии.

А на передке расчудесные люди. Никаких следов страха, наоборот, азарт охоты, раззуженный удачей. Хоть прошло уже несколько часов после схватки, а все еще возбуждены, переживают вновь и вновь. Очень рады, что появился человек из газеты и что ему все можно рассказать.

Я дошел со связным до того самого опорного пункта роты, на который сегодня напали немцы. Здесь мелкий молодой лесочек, и я смог даже высунуться на нейтральную зону и дойти до самого ничейного полуразрушенного блиндажа, в который они чуть было не заскочили.

Да, вот именно в этом месте семь человек ручным пулеметом и противотанковой пушкой отбили силовую атаку немцев численностью до роты, незаметно накопившихся на рассвете в лесочке. Мне предлагают заглянуть в забросанную еловым лапником яму от тяжелого снаряда — там трупы: немецкий лейтенант и солдаты. Странное чувство на передке, здесь, на краю света. Современное, совершенное оружие и что-то глубоко кустарное во всей обстановке: полянка, мелколесье, траншея, залитая водой, гнездо для бойца с ручным пулеметом, прикрывающего противотанковую пушку в избушечке, сложенной из плиток дерна (словно здесь играют в войну подростки). Впереди на шестьсот метров — никого. В нейтральной зоне лежит наше боевое охранение, и в кустарнике ползают и «его», и наши разведчики.

Вот мы стоим в семидесяти метрах от первых кустов лесочка, разговариваем, а сами все время посматриваем туда, откуда выскочили немцы. А не появятся ли они сейчас вновь?

Я вполз в избушечку из дерна высотой меньше собачьей будки. Лежа плечом к плечу рядом с пулеметчиком, гляжу в амбразуру на ничейный лесок и расспрашиваю, как было дело. И так я расспросил всех семерых действующих лиц этого происшествия, опрашивая каждого на той точке, откуда он отбивал атаку немцев.

Потом с командиром роты около противотанковой пушки мы уточняем обстоятельства схватки. Между номерами расчета разгорается спор — один поправляет другого. Увлекаются, говорят все громче. Немцы начинают стрелять на звук голосов. Над головами зудят свинцовые пчелки, ищут кровавого меда. Командир расчета дергает головой, «кланяется» пуле. Это так же, как в море, — есть храбрые, бывалые матросы, которые никогда не могут привыкнуть к сильной качке.

Где-то не очень далеко на стороне у немцев слышен женский игривый смех, потом кокетливый визг. Лают сторожевые собаки.

Обратно в батальон мы возвращались со связным уже в темноте. Ну и хлебнул же я! Полно торфяной жижи не только в голенищах сапог, но и ватные штаны промокли насквозь выше колен.

Сушился я и спал у замполита батальона Самойленко. Утром мне сам дался материал в руки для хорошей информации о том, как у нас на самой передовой заботятся о бойце. Мне показали батальонный «дом отдыха» — землянку на пять человек, которых по очереди отбирают на передке из мокрых траншей и дают отоспаться, подкормиться несколько дней в этом «доме отдыха». В землянке очень уютно: чисто, тепло, на окне солнечного цвета занавесочка из марли, окрашенная в риваноле, гитара, шахматы, книги, письменные принадлежности.

За ночь подморозило. По колдобинам пешком до Старо-Курска, а дальше на попутной грузовой.

По мере того как я приближался к редакции, я все больше думал, что с Козыревым-то, с охотником за «языками», я не смог увидеться и, таким образом, задание хоть и не по моей вине, но не выполнено...

Не знаю, как сложились бы события в редакции. Мне противно было идти к редактору и говорить, что вот я был на опорных пунктах роты, хоть это и не входило в мое задание. Получалось что-то вроде хвастовства: смотрите, мол, какой я храбрый. А без признания в том, что я сам разговаривал со всеми семью участниками схватки с немцами, моя информация не имела никакой цены.

Когда я сообщил редактору Петушкову о неудаче с Козыревым, он спросил меня, заметно поскучнев:

— Ну, а хоть что-нибудь вы принесли из командировки?

Я показал уже написанную мною в лесу на пеньке информацию о батальонном «доме отдыха».

— Для этого совсем не надо было находиться три дня в командировке,— сдержанно упрекнул меня Петушков.

После этого мне уж тем более казалось невозможным упоминать о том, что я был на рубеже.

Но своим сожителям по блиндажу—художнику Савчуку, цензору и заносчивому Автоманову, который больше, чем кто бы то ни было из литсотрудников мечтает написать роман, я рассказал, как меня поразил у немцев счастливый смех какой-то девушки.

Автоманова это тоже поразило, но совсем с другой стороны. Он-то хорошо знал, как сотрудники нашей газеты собирают материал. Обычно они его берут в медсанбатах, разговаривая после боя с легкоранеными, или выуживая материал из донесений полковых и дивизионных информаторов, или беседуя с сотрудниками дивизионных газет. Их не томит и не преследует жажда писателя — все видеть и слышать самому и все понять до конца.

Короче—через полчаса Петушков созвал летучку, и вся первая полоса завтрашнего номера была посвящена тому, как семь смельчаков отбили атаку немецкой роты. А на второй полосе хватило места и для информации о батальонном «доме отдыха».

Все это было сделано анонимно: моей подписи под материалами не было.

Одного невозможно было уже отнять от меня: я убедился в том, что если обстоятельства потребуют, то и я могу быть журналистом.

Язык.

«Не поймите, что я не хочу идти в сторону вас».

«Хороша машина: целый бы день гладил и спать бы с ней лег».

«Поднять чувство и на этом чувстве поехать».

«— Идешь фотографироваться?

— Да.

— Ничего не получится.

— Почему?

— В его аппарате узенькая пленка — твоя рожа не влезет».

«Эренбург пронзительно пишет».

...Наконец состоялась встреча Сталина с Рузвельтом и Черчиллем.

ТАСС сообщает: «С 28 ноября по 1 декабря в Тегеране состоялась конференция руководителей трех союзных держав— Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. И. В. Сталина, Президента Соединенных Штатов Америки г-на Ф. Д. Рузвельта, Премьер-министра Великобритании г-на У. Черчилля».

Из передовой «Правды» от 7 декабря:

«На конференции США, Великобритании и Советского Союза согласованы планы уничтожения германских вооруженных сил, определены главные линии удара по врагу, сроки и масштабы операций. Никогда еще не ставился так конкретно и четко вопрос о согласованных военных действиях союзников, которые должны привести к уничтожению германских вооруженных сил. Руководители трех союзных держав достигли полного взаимопонимания и разработали соответствующие планы разгрома врага общими усилиями...

...Утвержденные на конференции планы разгрома и уничтожения германских вооруженных сил наметили, таким образом, одновременные сокрушительные удары по гитлеровской армии с разных концов и направлений.

...Дело теперь идет к окончательной развязке.

...Впереди еще жестокие битвы и кровопролитные схватки с врагом. Но суровый, карающий приговор врагу вынесен. И этот приговор будет приведен в исполнение. Залог тому — историческое решение конференции руководителей трех союзных держав в Тегеране».

9 декабря.

Избы разорены, сожжены, и кошки охотно идут в землянки, но по-прежнему не привязываются к человеку. Они перебегают из одной землянки в другую, лишь бы пахло съестным, и трутся о любые голенища, лишь бы кто-нибудь протянул руку к их шерсти, погладил и накормил. Исчезла традиционная привязанность к одному и тому же дому. Это им можно простить—ведь все это молодые кошки, поколение войны.

Был такой случай. На переднем крае черная кошка посещала одновременно и наши блиндажи и не брезговала немецкими. Снайпер Савченко привязал к ней тонким шнурочком вырезку из речи Сталина, где он сравнивает Гитлера с Наполеоном («Как лев похож на котенка»). После этого снайпер надрал уши нейтральной кошке, и она стремглав бросилась в немецкий блиндаж.

Больше она уже никогда не появлялась на нашей стороне.

Щели потолочного наката в нашем блиндаже проконопачены плохо обмолоченной ржаной соломой. Мыши выдергивают из колосьев зерна, и от их возни на наши головы сыплется песок. А между бревнами стен рожь проросла от сырости. Бледные, едва окрашенные зеленью росточки.

12 декабря.

Первый батальон 349-го полка 26-й Сталинской стрелковой дивизии. Оборона в болотном лесу против деревни Пенно.

Закат. Ближние стволы деревьев — рыжевато-фиолетовые, а дальше — все более голубые и все светлей и светлей. На фоне заката ни с чем не сравнимый частокол обесчещенного леса: не деревья стоят, а голые столбы стволов, и так — по нескольку километров. Что-то вроде гигантского поломанного органа.

Что поражает? То, что это сделано сотней тысяч осколков? Нет, это не сразу доходит до сознания. Поражает нелепость формы искалеченных деревьев, которые должны быть живыми. Мертвое сухое дерево не удивляет. Но ведь здесь целый «лес» изуродованных стволов.

С чем сравнить? Не знаю.

Хотелось бы все это зарисовать. И, черт возьми, почему этот пейзаж кажется зловеще красивым? Почему? Потому что наиболее лаконично, с предельной выразительностью говорит о сущности того, что здесь произошло? Ведь изуродованный труп никогда не может быть красивым.

Колорит, тона, форма в сочетании с закатным часом и внутренний смысл, неотделимость всего этого от «содержания» — мрачная, трагическая красота!

До рубежа — триста метров. Болото. В землю зарываться не позволяет вода. Здесь повсюду понастроены, понатыканы наземные блиндажи из циклопических бревен загубленных вековых сосен. Накат — в шесть — восемь слоев из таких бревен, а стены чаще всего двойные, с засыпкой промежутков землей. Кроме того, бревна привалены к блиндажам снаружи и просто так, без всякой системы: один конец лежит на земле, другой прислонился к крыше — лишь бы сделать убежище непроницаемым для осколков и пуль.

Гигантский блиндаж командира полка высотой до четырех метров вызывает мысли о древнем славянском языческом капище.

Я уже без малого на войне два года. Видел землянки, блиндажи и укрытия всевозможной «архитектуры», видал немало леса, перемолотого бомбежкой и артналетами, но здесь для меня совершенно новая, пронзительно зловещая, экзотическая картина.

Сидим с Артемьевым в блиндаже замполита Карего. Безумно светлая, лунная ночь. Хотел выйти, но часовой сказал, что пули пробивают «уборную».

Ночую у военфельдшера. В других блиндажах некуда сунуть носа. В ногах железная печка. Тяжко от жары. На таком расстоянии от немцев не принято раздеваться, но нечем дышать, и я снимаю сапоги и гимнастерку.

От замполита, где приютили майора Артемьева, до моей ночевки метров сто пятьдесят. Свищут пули, среди них — трассирующие. Провожавший меня на таком коротком расстоянии связной несколько раз им кланялся. Я уже не раз замечал, что даже хорошо обстрелянные, мужественные люди часто кланяются. Я этого не делаю; вероятно, просто от усталости, от заторможенности механизма рефлексов.

Военфельдшера вызывали к комбату. Вернувшись, он приказал санитарам вместе с собачьей упряжкой и волокушами отправляться для санитарного обеспечения разведчиков. Потом артмузыка, поддерживающая разведчиков, шум от гранат и автоматов, близкие разрывы немецких тяжелых снарядов и злое завывание осколков.

В блиндаж военфельдшера за перегородку начали вносить раненых, один из них — тяжело: оторвало ногу, другую ногу в двух местах перебило. Санитар, держа в руках клочок бумажки и карандаш, спросил у него фамилию. Раненый назвал свою фамилию и тотчас же разрыдался, потом начал задыхаться и хрипеть. Произнесенная им вслух собственная фамилия помогла осознать самого себя, вырвала ненадолго из мрака, уже надвигавшегося на него со всех сторон, напомнила о родных, сделала гибель ощутимее. Минут через десять он умер.

Его вынесли из блиндажа — освободили койку для другого раненого,— положили около кустика. Старший санитар сказал своему товарищу:

— Собак привяжи подальше» а то как бы не того...

14 декабря.

Первый батальон. Болото.

Тает. Хожу с мокрыми ногами. Погода удручает всех. Ходил в первую роту, поближе к немцам.