У товарищей тоже трудное время — я освобожден от занятий, а они как раз сдают зачеты по тактике. Все время проверяют друг друга — слышен то один вопрос, то другой: «Что такое огневая группа батальона?», «Сколько по фронту занимает взвод во время наступления?», «Из чего состоят боевые порядки роты?»

Природа неисчерпаема в своих возможностях, и человек, как бы неповторимо своеобразен он ни был, не предел этих возможностей. Но если он смертен, как данный комплекс свойств, если его смерть это абсолютный конец его мира, тогда это — предел и конец большого мира, потому что в этот момент и в этом пункте пересечения вселенских координат деир обнаружил свою ограниченность, конечность, свой предел. И бесконечные метаморфозы безличной материи ничего не изменят в этом, если мир этого человека разбит, если это абсолютный конец для него.

Далее можно было бы сказать, что смерть первого мыслящего человека была мировой катастрофой, более грозной и величественной, чем столкновение планет.

Но все это — слова. «Первого мыслящего человека» никогда не существовало, ибо извилины мозга формировались в космическом летоисчислении невообразимо долго, постепенно и никогда никто не мог сказать: «Вчера еще не было мыслящего человека, а сегодня он появился».

26 октября.

Характерную описку сделал сегодня, она показывает, чем забита моя голова. Я собрался отправить семье письмо в Казань и вместо психиатрической больницы, где работает врачом моя жена, написал: «психиатрическая дивизия».

5 ноября.

Итак, я в редакции. Пропаганда уехала на новое место, ближе к КП армии. Редакция переберется туда же 8-го.

Ситуация очень трудная — ведь теперь я в подчинении Петушкова. Захоти он — он может навредить мне немало.

Основная беда в том, что у меня нет никакой склонности к газетной работе, мне это неинтересно. А тут еще опять принялись донимать меня мучительные головные боли.

Но я буду, буду работать для газеты, а значит, и для победы!

Вчера перед отъездом отделения агитации и пропаганды у меня с товарищами состоялось что-то вроде прощания. Перед тем как выпить свою порцию, Коблик поднял кружку и со ртом, сложенным в брезгливую, страдальческую гримасу, перед тем как выпить водку, сказал:

— Ну, товарищи, а все-таки и на войне хорошо!

Приложил кружку к губам, опять отнял:

— Ну, будьте, будьте! — и, осушив, добавил: — Хорошо! Коблик! Как много мы помогли на войне друг другу! Странное сочетание в этом сложном, очень милом человеке глубоких философских поисков с наивной беспомощностью в простых житейских ситуациях. Порывистое (с увлажненными от умиления глазами) стремление «стать лучше». Когда думает о людях, очень добр к ним. Но может их совершенно не замечать и тогда объективно эгоистичен. Мне кажется, что в семье, в браке он был бы очень труден. Ему нужна жена-нянька, отрешенная от всего, полная самопожертвования, думающая только о нем и не замечающая, что о ней никто не заботится.

Так и не рассказал он мне о своей неудачной семейной жизни, о ребенке. Сегодня при отъезде он был в своей коронной роли: нес на машину завернутое в одеяло свое имущество — книги, лекции, папки, тюфяк, белье — и потерял из этого узла фуражку. Позже ее нашел Гунин.

б ноября.

Ходил в артмастерскую, брал материал для статьи о ручном пулемете.

Сегодня для нас праздник — взят Киев.

Морозно. Сухо. Черные изысканно четкие силуэты деревьев на зеленоватой эмали заката. Луна со щербинкой (пятно — «море» —совпало с краем луны).

8 ноября.

Берег Робьи. Здесь когда-то была деревня Заря — сожжена немцами.

Редакция только что переехала сюда. Землянки вырыты в крутых склонах оврага. Красная глина. Я знал эти места. Сильно все изменилось: деревья вырублены, кустарник об-433

щипан, раздерган. Типографские рабочие помогают ставить печки, сколачивают из досок топчаны. Хорошо, что выбрались из болотного леса, из Бора. Здесь живописнее, впадину вдоль Робьи продувает ветер и есть хоть немного простора.

Радость — письмо от родных. Мария Михайловна получила пропуск в Москву. Просит писать уже туда. Письмо бодрое, хорошее. Мне сразу стало легче, спокойнее.

В редакции тяжко. После моих умных товарищей из пропаганды — начитанных, думающих — редакционные литсо-трудники очень провинциальны и убоги. Плоское зубоскальство с натугой, мальчишеское задирание друг друга и бесполезная, липкая матерщина.

Все это можно было бы не замечать, если бы я мог уверенно работать, но ведь я не журналист. Здесь нужна оперативная работа, а мое стремление заглянуть глубже только тормозит меня в этом деле, где все строится на горячих темпах.

10 ноября. Головенъки.

Должен собрать для газеты материал о дружбе народов. На машине тридцать километров, дальше — пешком десять километров.

Сижу в дивизионной редакции, жду редактора — он должен знать людей своей дивизии.

На подоконнике лежит «История дипломатии». Взял б руки: войны, войны, войны... Бросил — вызывает отвращение: непрерывные войны, предательства, опять войны, предательства, войны!

12 ноября. КП 391-й дивизии.

Встреча с делегатами трудящихся Челябинска.

Этлин — старая чекистка, немного похожа на писательницу Шагинян. У нее было благоговение перед фронтом Увидела не то, иллюзия рухнула. Говорит о том, как ее удивляет развязность некоторых девушек и после аскетической жизни тыла коробит обилие еды и выпивки при встречах делегатов с военными.

Она ждала газетно-журнального, голого, аскетического подвига и не понимает, что значит жизнь на передовой, когда война длится три года

Спутник Этлин — угрюмый стахановец, пожилой рабочий с прижатыми большими ушами. Узкое бледное лицо с неизгладимыми следами оспы. Смятый пиджачок, а под ним классическая для русского рабочего черная косоворотка с трогательными беленькими пуговками. Молчалив. Руки все время держит на коленях. Выступая в ротах и батальонах, всюду, как молитву, говорит одно и то же: «Я работаю на заводе. Даю продукцию сверх нормы триста — триста пятьдесят процентов (ударение на первом «о»). Уезжая к вам, я дал четыреста процентов. Эту выработку удержу до конца войны. Да здравствует наш великий вождь товарищ Сталин!»

Вот и все. Казалось бы, что можно сделать с этими фразами на фронте? Однако уже сама его трогательная косоворотка и такое дорогое своей простотой лицо мастерового производят неотразимое впечатление. Слова он говорит как будто газетные, но в его голосе нет и тени чего-либо похожего на официальную торжественность. Это — подлинник. Поэтому его слова западают глубоко в Душу.

Замполит Куцепин организовал в избушке Политотдела ужин для делегатов, пригласил на встречу с ними врачей из медсанбата. Немножечко выпили, чуть-чуть. Куцепин просил не петь, считал неудобным это делать на официальной встрече в Политотделе. Но заткнуть рот было невозможно, и вскоре не только пели, но и танцевали на двух квадратных метрах.

Потом врач-капитан — цыганка — пела резким, высоким голосом «хватающие за душу» романсы.

Этлин сначала корчилась от того, что видела и слышала, но, когда мы хором запели «Прощай, любимый город», успокоилась. Постепенно с ее лица, до сих пор сохраняющего наставнические черты политработника эпохи военного коммунизма, сошла тень недоумения и упрека. Хоровое пение успокоило ее. Она вытащила меня покурить из душной избушки и здесь, в темноте, начала отводить душу.

— Мне кажется, вы здесь забываете о нас и не понимаете героизма тыла,— сказала Этлин.— Ведь мы потеряли железные рудники Кривого Рога, донецкий уголь. Поймите — донецкий уголь! Потеряли металлургию Украины, лучшие наши электростанции. А война — ведь это уголь, металл. электроэнергия... Начался топливный голод... Это значит, под угрозой производство танков, снарядов... Но в тылу совершаются чудеса. Растет производство не только на старых заводах, создаются новые гиганты. Вы только подумайте, в этом году в угольную промышленность переброшено рабочих в четыре раза больше, чем в прошлом году, в черную металлургию двинуто в два раза больше рабочих, чем в прошлом году. Рабочие Урала, Кузбасса, Караганды творят чудеса. Под землей в забоях работает 70 процентов коммунистов всего Кузбасса. Вы подумайте! Пришли тысячи людей, которые никогда в жизни не были под землей: женщины, безусые парни,— ведь эти армии тоже надо обучать — как вы думаете? Строятся новые шахты, выросла новая «подземная Караганда». Неузнаваемо меняется технология. У нас уже перешли на штамповку башен танка Т-34. Это делает ее менее уязвимой и упрощает производство.

Рассказывая все это, Этлин взяла своею жесткой, горячей рукой меня за запястье и сильно сжимала его, чтобы все, что она говорила, вошло в меня глубже. Я все время ждал, что она задаст мне вопрос: «А что ты делаешь для победы, что?»

В самом деле, все ли я делаю, что могу, бродя по военным дорогам? Не убегаю ли я от самого себя и не отлыниваю ли от чего-то самого главного? Мне стало душно на свежем воздухе. Я освободил свою руку и сказал Этлин:

— Все, что вы говорите, это необыкновенно важно. Но это надо знать не только мне,— расскажите про это бойцам, расскажите командирам.

— Здравствуйте вам! А зачем же я сюда приехала? — сказала Этлин, добродушно усмехнувшись.— Мы уже договорились с товарищем Куцепиным — завтра я иду в батальоны и в роты.

Ночью жестокий минометный налет. Не знаю, где была в это время Этлин, скорбящая о нравах на фронте.

Язык:

«— Товарищ полковник, я совершил роковую ошибку.

— Я не понимаю, что такое роковая. Вы говорите со мной проще!»

Из 4-й стрелковой роты для беседы со мной вызвали командира отделения — татарина Вахирова. Ему сорок лет, он пришел бледный, с шумной одышкой. Рассказал то, что мне как раз и надо — об отношениях в его многонациональном отделении: узбеки, казах, лезгинец, чеченец. Он знает узбекский, казахский и киргизский языки (в них много общего с татарским). Когда в библиотеке не хватало татарской художественной литературы, он брал книги на этих языках и постепенно начал понимать почти все. Сейчас он помогает своим бойцам писать письма на родину, усваивать технику.

Совестливый, правдивый человек. Другой на его месте был бы рад, что его из передней траншеи, где впереди одни только немцы, вывели из-под огня,— старался бы растянуть беседу. А этот все время стремился обратно, беспокоился, что оставил отделение и что в случае чего молодежь без него может не устоять,— ведь от траншеи до немцев всего каких-нибудь сто метров. Мне стало стыдно, что для меня его оторвали от дела, и я его поскорее отпустил.

15 ноября. Заря.

Тоскливый блиндаж партотдела редакции. Негде приткнуться даже с этой тетрадкой для записей. Стынут ноги. Едкий дым из железной печурки. Незаправленные, гаснущие и чадящие гильзы. Мелкий дождичек падает на голую, уже промерзшую землю. Майор Петров, цензор, кашляет, задыхается во сне от эмфиземы легких, скрежещет зубами. На соседней со мною койке неряшливо храпит редакционный художник Савчук, старый, опустившийся человек, которого ничто не интересует.

Вдобавок ко всему приносит свою машинку машинистка, и литсотрудник Автоманов диктует ей очередной материал.

Мой друг, не падай духом: твой дебют, твой первый очерк «Летописец седьмой роты» — похвалили на редакционной летучке.

Изречение цензора, готовящегося отойти ко сну и сидящего на кровати в нижнем белье с ножницами в руках: «На ногах ногти растут значительно медленнее, чем на руках».

Язык:

«Этот человек знает, где надо наступить на ногу, а где лизнуть зад»,

«Капитан атрофируется: не пьёт вина, не знакомится с девушками».

«Я бы заставил его забыть, что такое высшая математика».

«Это делается для пользы службы, без всякой потусторонней мысли».

18 ноября.

На меня словно наложено проклятие. Уста мои запечатаны, как у великого грешника. Я многое видел, многое знаю, достаточно пережил, может быть, даже слишком достаточно, очень многое записал в тетрадки, но ничего не могу сказать вслух, ничего не могу написать и обнародовать. Но это уж материал для психиатра.

Очень сыро в блиндаже. Сделанная из жести скоба— ручка входной двери — всегда мокрая. Копни пол на лопату— и вода. Все сырое в блиндаже: стены, потолок, одеяло, гимнастерка, портянки, полотенце. Погода тоже хороша: идет дождь. Дрова и те сырые—дымят. Приходил комендантский патруль, потребовал прекратить топку днем или пользоваться только сухими дровами.

В щелях наката шмыгают мыши, и оттуда на постели, на книги, на рукописи сыплется сухая глина, забивается в волосы, трещит на зубах.

В отделение пропаганды пришел с мышеловками боец. По его словам, он из команды, которая занимается «дератизацией» с целью борьбы с распространяемой мышами болезнью «туляремией». Саша Королев пытался осмыслить происхождение слова «Дератизация» и решил: вероятнее всего, «дратизация», то есть драть мышей. Я попытался связать это с французским словом «гаЬ — крыса, но мои познания успеха не имели.

Дератизатор поставил вдоль стен двенадцать мышеловок. Агитаторы назвали это «линия мышино».

13ЙЩА.--

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел Ударной армии, с тем чтобы она была передана моей семье по адресу: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3.

В. Ковалевский

28 ноября 1943 г. Заря.

Северо-Западный фронт больше не существует. Организованы новые фронты. Наша Ударная входит теперь во 2-й Прибалтийский фронт. Командует этим фронтом генерал армии Попов, Мехлис—член Военного Совета фронта.

Нам отдан громадный участок, до самого озера Ильмень. Ясно, что при такой ситуации нельзя ожидать активных действий. Попросту у нас переходный момент.

Начальник штаба Костич сказал мне, что он не ожидает оживления. Убежден, что немцы отойдут на линию Нарва— Псков. Они все вывозят: фермы мостов, шпалы, рельсы, уничтожают даже телеграфные столбы. Население угоняют, деревни жгут.

Задание разведке: не прозевать отхода немцев, чтобы не было такого позора: мы сидим, перестреливаемся с четырьмя солдатами, а основные силы ушли.