— Саша, вот и в тебя, в строителя коммунизма, выстрелил немецкий рабочий, живущий в стране передового пролетариата, на родине Маркса и Энгельса.

— А это, братец ты мой,— сказал Королев,— проще пареной репы. Гитлер развратил свой народ легкой добычей. Даже невинную пчелу можно научить, и она тоже будет грабить. Скрутите-ка мне цигарку потолще да подлинней, а я расскажу вам притчу о пчелах из времен моего детства,— ну детство не детство, а был я тогда молодой.

Я начал мастерить для Королева изделие из газеты и махорки, а Коблик попросил его:

— Нет, Саша, не о пчелах, ты лучше расскажи нам, как это случилось. Ты пошел проводить семинар. Ведь тебя считали уже погибшим.

— Убит бедняга Королев, полковой агитатор, мой однофамилец. А мне мама еще не велела умирать. Есть и для меня на земном шаре работа — еще повоюем с Гитлером.

— Нет, серьезно, Саша,— настаивал Коблик.— Ты командовал ротой? Расскажи!

— Да брось ты! — перебил его Королев, его даже покорежило от досады.— Разве ты не читаешь газет, мало тебе боевых эпизодов? Если командир роты убит, заместитель убит, а ты живой,— ты сделал бы то же самое, и каждый из нас сделал бы то же самое. Давайте, братцы, лучше я потихоньку расскажу вам о пчелах, а ты, Коблик, больше не перебивай, прошу тебя.

Я люблю, братцы, пчелу,— начал Королев и тотчас же, свалив голову набок, принялся обдувать себя густой струей махорочного дыма, окуривая раненое плечо, словно он хотел подсушить мокнувшую повязку и унять боль.— Ужасно я люблю пчелу. Что-то в этом насекомом было для меня в детстве волшебное. Помню, когда бабка зажгла пред иконой божьей матери свечу и сказала, что свеча сработана пчелой, это меня пронзило прямо-таки в самую пуповину.

В разговоре с нами Королев слегка прибеднялся, упрощал свою речь, притворялся немного наивным,— этого он никогда не позволял себе перед бойцами. Таким невинным способом Саша выражал одновременно и дружелюбие к нам, и в то же время протест против нашей с Кобликом склонности к философским разговорам, которые он называл «натиранием на мозгах мозолей».

— А вы брали когда-нибудь мед на язык,— продолжал Саша,— когда он только-только из улья, только что выломан из рамки, прозрачный как роса? Брали?

В меде,— сказал он, опять окуривая плечо,— великая сила. Он взят от разных цветов, а значит, от самого солнца. Разве нам известен лекарственный секрет всех растений? От силы мы знаем химический состав у пяти или семи процентов всех растений. А пчеле, может быть, известны два-три цветка, скажем, как присадок к липе и гречихе, но они-то и составляют главную суть. Даже яд пчелы полезен человеку. Давно доказано: пасечники никогда не страдают ревматизмом и сохраняют здоровое сердце до глубокой старости. Не вся еще тайна пчелы разгадана. Это мучило, между прочим, и Николая Морозова, знаменитого революционера, шлиссельбургского узника. Он был убежден, что в момент метаморфозы пчелиного зародыша выделяется вещество с неимоверной жизненной силой. Если вытянуть из него экстракт, можно получить что-то вроде эликсира для продления жизни. Все это, может быть, и мираж, н© пчел я уважал с детства и готов был драться за них смертным боем.

Птицу сорокопута уничтожал без всякой жалости. Это, братцы, такая ладная птичка, как литая из свинца, а на мордочке черная маска на оба глаза, как у пирата. Прямо в воздухе, с ветра, на лету ловит пчел и тут же, каналья, накалывает их на острые сучья — сушит впрок.

Я видел, что Сашу мучает рана, ему больно говорить. Но останавливать его было нельзя — так ему легче было ожидать отправки в госпиталь.

— Мой отец тоже, как я, был педагогом. Он создал образцовую пасеку при школе. Я ужасно полюбил это дело,— до восемнадцати лет никуда от отца не отходил и был у него первым помощником по пчеле. Даже улей со стеклянными стенками—для наглядности — и тот у меня был. Все эти пчелиные танцы, когда пчела передает товарищам ориенти-

рЬт, как по азимуту найти цветок, богатый взятком, или хотя бы работа пчел крыльями у летка в знойный день — заместо вентилятора,— все эти мелочи пчелиного быта я изучал с упоением.

Да и вообще-то, братцы, взять это дело с педагогической точки зрения: это великая школа самоотверженного труда, готовность пожертвовать собой за свое роевое отечество — это ведь богатейшее наглядное пособие для ребят.

Кажется, что может быть невиннее и трудолюбивее этого существа? Однако, оказывается, и пчел можно развратить и сделать из них фашистов, как Гитлер развратил немецких рабочих и крестьян, развратил весь свой народ.

Дайте только водицы испить. Принесите из сеней, прямо из ведра — хочу студеной, чтобы зубы заломило.

Утолив жажду, Королев больше уже не курил до самого отъезда. Он стал бодрее и даже сел на койке, спустив ноги на пол. Притче о пчелах пока что не видно было конца. Он продолжал:

— Однажды, братцы, в одном улье я заметил драку. Сказал отцу. Он определил сразу: «Сашка, появилась чужая пчела. Делай, как я тебя научу. Возьми в щепоть муки— только самую малость — и припудри мукой, припороши всю драчку. А завтра, чуть свет, до вылета, загляни к старику в его ульи. Только боже тебя сохрани — ошибиться: сначала проверь, точно ли они дерутся. А если это факт, разговор с соседом у нас будет короткий».

Я так и сделал. А надо вам сказать, что рядом со школьным садом держал пчел довольно-таки препротивный старикашка-единоличник, из таких богобоязненных, которых не успели еще сдать в краеведческий музей. Этот праведник тренировал своих пчел на разбой.

Чтобы заставить пчел воровать, надо их раздразнить даровым медом. Весною, как только выставят ульи, а взятка еще большого нет в природе, старик ставил у себя на пасеке пустую бочку из-под меда, вроде бы просушить ее на солнце. Пчелы, чуя у себя под боком мед, бросались на легкую добычу, выбирали остатки меда со дна бочки. Когда в бочке ничего больше не оставалось, пчелы не искали цветов (ведь их сок требовал еще труда, переработки); развращенные легкой добычей, они теперь искали готовый мед, летели на соседние пасеки и нападали на слабые семьи, как фашисты.

Пиратскую стратегию старик применил и на сей раз. А я, как мне велел отец, так и сделал: вечером обсыпал мукой, а утречком, еще по холодной росе, пробрался с луговой стороны к старику в сад и в первом же улье увидел пчел в белых крапинках от муки.

Отец пошел к старику. Старик начал оправдываться:

«Что ж я могу сделать! Ну, недосмотрел, выставил бочку,— теперь уже поздно, я ничего не могу сделать».

На это отец сказал ему;

«Ну, смотри, тогда не обижайся. Мое дело предупредить, а там пеняй на самого себя».

Отец поставил у себя пустой улей с одной только миской, а в миске — мед. Вместо входа в улей он приладил узенькую трубку с такой дырочкой, чтоб пчела могла только-только пролезть. А вход в улей со слабыми семьями отец и вовсе заткнул репьями—хода грабителям нет, а дышать улей через репьи вполне может.

Вот пчелы старика кинулись с восходом солнца в школьный сад. Слабые семьи закрыты, а сильные не пускают к себе. Тогда фашисты полезли по трубочке в пустой улей к миске с медом. Они густо перли и перли по трубочке, а обратно выбраться не могут: найти трубочку с обратной стороны трудно — перед ней нет посадочной площадки — летка, она висит в воздухе. А если даже и найдешь дырочку — она занята: по ней ползут и ползут пчелы в улей, а задние на них напирают. Получилась ловушка.

Отец приказал мне пойманных грабителей закопать в землю. На другой день, чуть взошло солнце, опять устроили ловушку.

Через два дня старик пришел к отцу и сказал:

«Ты у меня покрал пчел».

На это отец ему ответил:

«Я же тебя предупреждал — будешь пенять на самого себя».

Мы сидели с Кобликом и слушали как зачарованные. Ничего подобного из жизни пчел мы себе даже и вообразить не могли. Коблик сидел с приоткрытым, как у малого ребенка, ртом. Королев кончил, а мы оба молчим. Потом Коблик задал детский вопрос:

— Саша, а тебя часто кусали пчелы?

— Пчела не собака — она не кусается, а жалит,— сказал Королев.

В это время мелко задрожали, позванивая в окнах, стекла— полуторка подруливала к избе. Видно было, как Артемьев соскочил с подножки. Саша Королев сказал:

— Какая умная лошадка! Вовремя подъехала, а то я так и не успел бы досказать вам, почему немецкий пролетариат стреляет в строителей коммунизма.

Довольный своей притчей, Королев затрясся было от смеха, но тут же его скрючило на сторону, и он стиснул зубы, чтобы не застонать от боли.

Мы с Кобликом вышли проводить Сашу, помогли подняться в машину и усадили его рядом с водителем. Как только полуторка тронулась с места, ее начало мотать из стороны в сторону на колдобинах изжеванной колесами дороги. Видно было, как Саша изменился в лице от боли. Он повернулся на сиденье спиной к водителю и, выставив ногу вперед, уперся ногой в дверцу кабины, чтобы не удариться об нее простреленным плечом.

Набирая скорость, машина скрылась за последней в деревне избой, с которой вчера при бомбежке смахнуло взрывной волной крышу.

— Вячеслав Александрович,— сказал Коблик,— а все-таки Саша сумел заговорить зубы нам обоим; так ничего и не сказал о своем участии в бою.

16 октября.

Прощай, Ореховка! Больше никогда уже на войне не будет у нас такого жилья, как в избах Ореховки.

Весь Политотдел стянут в Бор. Предстоят какие-то перемены. Вчера ходил в госпиталь № 222, хотел исследовать желудочный сок. Не смог — госпиталь уже на колесах — переезжает в другое место. ЭП-68 тоже перебрасывают.

Хорошо, что я успел закончить брошюру.

17 октября.

Сидим в глухом лесу, занимая блиндажи снявшегося отсюда КП армии. Питаемся сухарями. А уедем, говорят, совсем недалеко — будто бы в район Залучья. Досадно. Хотелось бы совсем переменить фронт. Засиделись.

Наш участок под Руссой, Ленинград и Карелия — самые застарелые места на всем гигантском фронте Отечественной войны.

У меня большая перемена: я опять включен в штаты редакции как писатель.

Дело в том, что мне уже два месяца не платили денег — я был снят со штатов. Упразднили какую-то штатную единицу, за счет которой я существовал, и решение вопроса обо мне все откладывалось и откладывалось.

Три дня тому назад показывал Тележникову законченный текст брошюры. После того как он одобрил ее, я напомнил о себе. Решили с ним, что я возвращаюсь в редакцию. Теперь это будет моя основная работа, а история — дело моей совести, если останется время.

Убежден, что такое решение устраивает Тележникова, потому что ему понравилась брошюра по истории Ударной. Он увидел, что агитаторам теперь есть что взять в руки, и вариант большой истории перестал его беспокоить — с ним можно, мол, не торопиться.

Не знаю только, как сложатся у меня отношения с Петушковым, который всегда ревниво относился к моему независимому положению в армии.

20 октября.

Наши победы союзники называют чудом. Надо знать хотя бы некоторые цифры, чтобы понять, что происходит. У нас тыл чудесный — там люди трудятся героически.

Кировский завод (б. Путиловский) был переброшен из Ленинграда на восток за десять тысяч самолето-вылетов (транспортная авиация). Так на базе одного из уральских заводов возник крупнейший в Европе танкостроительный комбинат. И то, что осталось в Ленинграде, тоже работает как солидный завод.

Еще пример.

С потерей Днепрогэса мы лишились 500 тысяч киловатт-часов энергии. Днепрогэс строился несколько лет. А теперь за три месяца в Сибири построен гидроэлектрокомбинат, который по мощности превосходит Днепрогэс.

Размеры переброски на Восток грандиозны: один наркомат вывез 40 заводов, другой — 70. Оборудование вывезено на 80 тысячах вагонах.

Темпы капитального строительства превысили темпы пятилеток. До войны котел на Челябинской ТЭЦ монтировался семь месяцев, а теперь пять котлов — за 68 дней!

До войны алюминий вырабатывали три завода — Волховский, Запорожский, Уральский. Во время войны два первых перестали работать, зато один только Уральский дает больше, чем.вся страна до войны.

Поэтому мы постепенно отказываемся от кое-какой помощи союзников, за которую приходится платить золотом.

В 1942 году мы ввезли американских танков на 176 804 000 долларов. А в 1943 году (за шесть месяцев) — только на 6 000 000 долларов.

Не покупаем у них больше ни одного кило металла.

21 октября.

Наши войска перешли Днепр. Юго-восточнее Кременчуга оборона немцев прорвана в глубину на двадцать пять километров. Это уже на правом берегу!

Если раньше еще можно было думать, что немцы отходят только до Днепра, то теперь ясно — произошло великое событие: наши войска форсировали Днепр с боями, они бьют немцев и гонят их дальше.

Если бы союзники захотели, война закончилась бы в кратчайший срок. Но нет, они хотят, чтобы мы истощились и были бы слабыми к тому моменту, когда надо будет решать судьбу Европы.

24 октября.

Баршак взбешен тем, что я отнес брошюру Тележникову, минуя его. Всегда белый, меловой, он побледнел до синевы, когда узнал об этом.

Не знаю, что ждет меня у Петушкова, но для Баршака я буду недоступен, как только перешагну порог редакции.

Скверно, что в той тесноте, в какую сейчас втиснулось отделение агитпропа, у меня даже нет места, где можно было бы подумать, поработать и написать хотя бы письмо домой.

Ночи кромешные, непроглядно темные. Дойти в столовую триста метров — как в Мекку съездить. Бредем в темноте по штабным кладочкам в три досточки и то и дело срываемся в топь то одной ногой, то другой. Я обзавелся «березовым фонарем» — палкой: иду и скребу ею по борту кладочек—стало куда как легче. Иду почти всегда с закрытыми глазами — все равно под деревьями ничего не видно и глаза утомляются от бесцельного напряжения превозмочь темноту. К тому же с закрытыми глазами меньше боязни наткнуться на ветку.

В сыром лесу много гнилушек, излучающих холодный голубоватый свет. Кое-где светятся даже бревнышки кладок, на которые положены доски. У койки, на которой я теперь сплю, ночью светится вся средняя ножка.