— Что вы этим хотите сказать?
Лисаветский подступил ко мне еще ближе, казалось — еще мгновение, и он возьмет меня «за грудки». Но вдруг он устало тряхнул сверху вниз обеими руками и проговорил: «Ах, идите вы все к чертовой матери!» — и пошел от меня прочь. Пройдя шагов десять, он обернулся и крикнул:
— Вот увидите, вам будет еще стыдно, нестерпимо стыдно!
Утром он впервые отправился в командировку не один, а с Артемьевым. Они пошли в 130-ю московскую дивизию.
В тылу, вероятно, не очень понимают, как изменились люди войны, фронтовики. Произведен целый ряд изменений в армии: отмена института комиссаров, единоначалие, погоны... Забыты времена паники, страха перед автоматчиками и перед танками. Наша армия вооружилась прекрасной техникой, окрылилась победами.
Чем больше мы воюем, тем крепче становится армия.
9 сентября.
Вчера вечером мы слышали по радио залпы — салют из Москвы,— освобожден Донбасс. А сегодня утром узнали: Италия капитулировала.
«Заявление Эйзенхауэра о капитуляции Италии.
Лондон, 8 сентября. Агентство Рейтер в радиомолнии из Нью-Йорка сообщает, что союзники предоставили Италии перемирие.
Ниже приводится текст заявления, опубликованного глав-нокомандуклцим вооруженными силами союзников генералом Эйзенхауэром: «Итальянское правительство безоговорочно капитулировало со своими вооруженными силами. Как главнокомандующий вооруженными силами союзников я предоставил военное перемирие на условиях, одобренных Соединенным Королевством, Соединенными Штатами и Союзом Советских Социалистических Республик. Таким образом, я действую в интересах объединенных наций. Итальянское правительство обязалось подчиняться безоговорочно этим условиям. Перемирие подписано моим представителем и представителем маршала Бадольо, и оно входит в силу с настоящего момента. Военные действия между вооруженными силами объединенных наций и Италией прекращаются немедленно. Все итальянцы, которые действуют, чтобы помочь изгнанию германского агрессора с итальянской территории, получат помощь и поддержку объединенных наций».
Какое утро! В тени — следы изморози. Дымится пригретая солнцем трава. Безоблачное небо. Резкая тень от стогов сена. Там, где трава не скошена, все стебли опутаны паутиной. Идеально симметричные круглые сеточки паутины как хрустальные люстры: все сооружение унизано мельчайшими капельками росы, расположенными на совершенно одинаковом расстоянии одна от другой. Тишина.
На обнажившихся верхних ветках лип сидят скворцы и, как весной, пощелкивают клювами, лопочут, поют.
Осень пока что сухая. Щебенка обмелела. Обнажившиеся на дне валуны как мозговые извилины. У валунов какой-то многозначительный вид, точно они в самом деле что-то знают и пролежали в земле тысячи лет не даром. На воде тень. В том месте, где поверхность речки освещена солнцем, вода начинает дымиться.
Вчера на какой-нибудь час выскочил в лес и насобирал грибов: опята, масляки, сыроежки — получился отличный ужин для всего нашего отделения.
11 сентября.
Коблик вчера днем уехал с товарищами на военные занятия в Бор. Неожиданно звонит в 11 часов ночи, взволнованным голосом просит выручить. Дело в том, что он забыл в Ореховке, у себя под подушкой, подписанные командармом программы по военной учебе. Их надо было еще с вечера передать преподавателю, чтобы он подготовился по ним к утренним занятиям.
Узнай об этом начальство, мог бы получиться колоссальный скандал.
Надо было во что бы то ни стало выручать Коблика из беды.
В 12 часов я вышел из Ореховки. Под деревьями в Никитинском лесу пришлось помесить грязь. Ярко светила луна. На дороге — ни души. Единственная машина меня перегнала уже только за Громковом. На моей «голосующей» руке не было написано, что Коблика надо спасать, а водителя вполне устраивал приказ никого не сажать на дороге после захода солнца. Пешком я дошел до самого Бора (14 километров), до ЭП-68, где ночует группа офицеров, приехавших на занятия.
Хорошо, что у нас лежневка гладкая как мост. Где-то далеко за Бором все время, пока я шел, работал для авиации маяк: по небу, как стрелка по циферблату, все время ходил луч прожектора — круг за кругом, точно он шлифовал карту звездного неба.
Понимает ли Коблик как следует, чего стоило мне поспеть в Бор, пока преподаватель не ляжет спать?!
В Никитинском лесу я услыхал чавканье грязи под копытами лошадей. Это возвращался в Ореховку Баршак со связным. Ради Коблика надо было прятаться. Под ногами у меня хрустнула сухая ветка. Баршак придержал лошадь. Я боялся, как бы он с испугу не выстрелил в меня.
Все сошло благополучно. Утром я был уже в Ореховке. Никто не заметил моего отсутствия.
«...Становится все более очевидным, что эта война в значительной мере является великой производственной битвой» (Рузвельт в послании Конгрессу).
20 сентября.
Только что из командировки вернулся Артемьев. Он пришел один.
Лисаветский погиб.
Вот как это произошло.
Артемьев собрал в батальоне агитаторов для инструктирования. В это время немцы начали обстрел из 150-миллиметровых. Настроение в блиндаже сразу снизилось. Артемьев стал успокаивать агитаторов: «Блиндаж, где мы сидим, имеет семь накатов». И как раз в это время прямым попаданием был разбит и засыпан землей соседний блиндаж, построенный тоже в семь накатов.
Лисаветский в этот день сделал три доклада, и у него разболелась голова. Он лег отдохнуть в этом блиндаже, предупредив Артемьева. Артемьев немедленно организовал раскопки. Четверо в блиндаже были убиты наповал. Лисаветского вытащили из-под обломков наката еще живого. Его перенесли на плащ-палатке в блиндаж к агитаторам. Он очнулся и стал кричать не переставая: «Надя, Надя, Надя!»
Никаких наружных, видимых признаков повреждений на Лисаветском нельзя было обнаружить. Казалось, что он просто оглушен взрывом. Но он кричал все громче, звал все с большим надрывом: «Надя, Надя, Надя!»
Артемьев принялся его успокаивать:
— Лисаветский, товарищ дорогой, успокойся. Смотри, ведь ты же остался в живых, потерпи, возьми себя в руки. Сейчас придет врач, он тебя осмотрит, придет и твоя Надя, успокойся!
На Лисаветского это подействовало,— он успокоился и замолчал. Через несколько минут Артемьев подошел к нему снова и увидел, что он мертв.
Рассказав нам об этом, Артемьев добавил со смущением:
— Получилось как-то неудобно.
22 сентября.
Ездил в 23-ю гвардейскую с. д. и в 282-ю с. д., знакомился с их работой по истории.
Проснулся ночью в землянке над Ловатью. В абсолютной темноте вдруг вижу у себя на груди слабый свет. Светлячок! Сомневаюсь, чтобы когда-нибудь у кого-нибудь еще зажегся на груди среди ночи такой зеленый огонек.
Эта ночь вообще была похожа на страницу из детской сказки.
В темноте у меня забурчало в животе. Я повернулся на бок. Опять тот же звук. Я повернулся на другой бок — опять! Наконец я догадался, что это воркует земляная лягушка за бревнами землянки. Я прислушался внимательнее. Моей лягушке отвечала в другом углу землянки вторая лягушка. Светлячок у меня на груди погас.
Осень великолепная. Она разложила пейзажи на составные части, как на выставке, показывает отдельно каждую породу деревьев.
27 сентября.
Никто, конечно, здесь не знает, что сегодня день моего рождения.
Весь день томлюсь, тоскую, думаю о своей семье.
На закате солнца ходил в поле. Оно здесь как узкая поляна в лесу. Осень. Отчаянная тоска и тяжесть одиночества были только во мне. В осеннем же увядании — все просто и естественно, как химический процесс.
Осенний праздник леса. Перед тем как отойти к зимнему сну, деревья облачились в свои лучшие солнечные одежды.
1 октября.
Слышна канонада. Говорят, что немцы просто усиленно расходуют боеприпасы. Так было перед тем, как они оставили Демянский плацдарм. Неужели собираются уходить?
Вчера прогулка в лес вдвоем с Кобликом. Сидели на поваленном дереве. Размятый в пальцах лист ладонника — ко-пытника. Осенний запах опавших листьев — запах брожения, кваса.
Обреченность, предопределение, фатализм противоречат бесконечному числу возможностей в мироздании. Наоборот, случайность, свобода — законные дети бесконечного, беспредельного мироздания с неограниченным числом вариантов существования. Искусство отражает бесконечные модуляции, варианты вселенной. Искусство приближает нас к пониманию и, главное, к ощущению вселенной, ее сущности, к ощущению мира как бесконечного процесса.
То же самое делает наука, но только другими средствами.
4 октября.
Диктую машинистке очерк для брошюры. Машинистка свободна только от 4 до 6. Досадно, что продвигаешься аптекарскими дозами. Скорее бы закончить, пойти с текстом брошюры к Тележникову и начать перепечатывать II часть истории.
Сегодня Коблик сказал мне, захлопнув томик стихов Лермонтова: «Мировая поэзия создана юношами».
8 октября.
Первый раз в жизни вижу позднюю осеннюю радугу. Лес со всеми осенними красками: ярко-рыжий, ржавый и золотой и над ним резкая, ядовитая радуга. Перед этим прошел «слепой» дождь (дождь при солнце).
Интересно, что в момент образования радуги солнца уже не было видно — оно скрылось за лесом, и вся эта цветовая игра была зажжена его закатными лучами. Таким образом, радуга была как бы «посмертная», от невидимого нам, уже погребенного за горизонтом солнца.
Друг мой, бойся вдохновения. Обычно больше всего приходится вычеркивать строк и выбрасывать даже целые страницы, когда под влиянием «вдохновения» приходишь в слишком приподнятое состояние, тебя «заносит», и ты теряешь чувство реального, утрачиваешь контроль над самим собой.
Самый лучший стиль тот, который не замечаешь, так же как не видишь стекла, когда смотришь через закрытое окно на далекий горизонт. Такова проза Пушкина и Лермонтова, Льва Толстого и Чехова.
ПРИТЧА О ПЧЕЛАХ
Сегодня у нас в избе — из ряда вон выходящие переживания. Началось с самого раннего утра. Было еще темно, и я не узнал вошедщего к нам Евстафьева, информатора из оргинструкторского отделения. Он пришел и сказал: «Убит Саша Королев!»
Долго из нас никто не мог произнести ни слова.
Королев проводил семинар полковых агитаторов, когда немцы внезапно бросились на прорыв нашей обороны. Королев имел право уйти, но, как это и подобает настояшему политработнику, он принял на себя командование ротой, когда ее командир, а потом и его заместитель были убиты у него на глазах. Здесь Королев в течение двух суток держал вместе с бойцами оборону. В этом бою и сложил свою голову наш Саша Королев.
Когда информатор Евстафьев ушел, Баршак попросил меня:
— Приготовьте, пожалуйста, письмо матери Королева,— у вас это получится лучше. А мы подпишем его.
Евстафьев принес нам горькую весть около семи утра. А через час,— буквально ну вот только что — я еще не закончил письма,— раздался телефонный звонок. Взявший трубку Артемьев, отведя трубку в сторону и крепко прижав ее ладонью, сказал шепотом, боясь поверить тому, что он узнал:
— Послушайте, Королев жив!
И сразу же крикнул срывающимся голосом:
— Сашка, в чем дело? Откуда ты звонишь?
Королев ответил:
— Мне мама не велела умирать!
— Нет, серьезно?
— А если серьезно — братцы-агитаторы, подмогните добраться до дома,— тут меня маленько подранили, бестии. Жалко бросать полевую сумку: несу для нашего летописца материалы, а тащить тяжело.
Королев позвонил из деревни Бор. Послать за ним машину нет никакой возможности. Нам машина не положена по штату, а в отделении кадров кончился бензин. Но Баршак все-таки договорился с кадрами — их шофер отправился встречать Королева пешком.
Королев уже у нас в избе. Ранен в плечо навылет. В дивизии ему сделали рассечение раны и тампонировали с риванолом,— даже без морфия и без местной анестезии.
Мы узнали, что после ранения он остался лежать в цепи с бойцами и, положив винтовку на кочку, продолжал отстреливаться. Почти все, кто остался с ним, были перебиты, но рубежа немцам не отдали, и Королев не отходил до тех пор, пока не сдал оборону новому командиру, подошедшему с пополнением.
Сейчас Королев лежит у нас на койке смертельно бледный и не перестает улыбаться.
Артемьев пошел искать машину — надо отвезти Королева в госпиталь. У койки остались мы с Кобликом. Коблик сказал:
— Саша, зачем ты в такую даль тащился к нам пешком, зачем рискуешь,— надо было сразу же идти в госпиталь.
Королев ответил:
— Страшновато попасть в чужую армию. Братцы, неужели вы не понимаете, что мне с вами, с двумя дурачками, жить хорошо: вентилируются мозги и есть над чем посмеяться. Вы как дети — каждый день решаете мировую проблему: быть или не быть? Гамлет ведь тоже один из несчастных ребенков, из тех, которых хочется взять на руки и немного покачать.
Коблик обернулся ко мне и долго не отводил взгляда, как бы спрашивая: обидеться или не стоит?
Королев читал его мысли. Он сказал:
— Обижаться на меня, промежду прочим, не стоит.
Потом он повернулся ко мне.
— Тебе, наш дорогой Нестор-летописец, я тут кое-что принес. Есть материал о героях, который требует золотых букв. Пошуруй у меня в полевой сумке.
Да, материал Саша Королев принес превосходный: «боевые листки» с именами героев и корявые, но очень выразительные описания их подвигов. Для меня это хлеб насущный. Но, признаться, не это больше всего тронуло меня. Нет, я человек грешный,— в полевой сумке агитатора я наткнулся на свои собственные крошечные рассказы, аккуратно вырезанные из армейской газеты. Оказывается, Королев читал их бойцам.
Мы устроили Королева в ЭП-68, по его настойчивой просьбе договорились с Корбовским: в тыл Сашу отправлять ни в коем случае не будут. Это — твердо.
Обидно только, что очень долго пришлось ждать машину. Королева уже начало знобить, а ушедший на поиски машины Артемьев все не возвращался. Я боялся, как бы у Королева не было осложнений. На его бинтах проступили какие-то пятна лилового и канареечного цвета. Коблик смотрел на эти зловещие пятна со страдальческим выражением на лице, словно ему было больней, чем самому Королеву. Он сказал ему: