На вопрос, какое у него заветное желание, что он хотел бы после войны, ответил:

— Месяца три ничего не делать — отдыхать, а потом опять найти подходящую работу. Ведь жили неплохо!

Еще ни один человек не сказал мне, что до войны жили плохо. Вот что значат ужасы войны. Они заставили многих из нас забыть, что в нашем мирном быту не все еще было налажено и в деревнях еще не всюду была изжита стародавняя, дореволюционная нищета. Да мало ли у нас было повсюду нехваток. Но теперь, когда пролито столько крови, вспоминая мирную жизнь, мы хотим думать только о самом хорошем.

Мистика чисел истерического Гитлера:

22 ноября 1937 г. Заключение «антикоминтерновского пакта».

22 июня 1940 г. «Компьенское перемирие».

22 июня 1941 г. Начало войны против СССР.

21 июня.

Завтра годовщина нападения на нас Германии. Вторая годовщина. Завтра мистическое для убийцы число «22». Неужели на этот раз — газы?

Тишина. Жужжат мухи и оводы. Листья не шевелятся. Коблик дал мне еще одно «22».

22 августа 1939 года, ровно за девять дней до начала войны в Европе, Гитлер произнес речь перед офицерами:

«...Наша сила заключается в быстроте и жестокости. Чингисхан с преднамеренно легким сердцем обрек миллионы женщин и детей на гибель. Однако история видит в нем только основателя государства. Мне совершенно безразлично, что обо мне будет говорить западная цивилизация. Я издал приказ, и я казню всякого, кто хоть одним словом будет его критиковать,— о том, что нашей военной целью не является достижение определенных линий, а физическое уничтожение противника... Я познакомился с этими проклятыми червями Деладье и Чемберленом в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы нападать. Они ограничатся блокадой... Польша будет опустошена, а потом заселена немцами. Наступит заря германского господства над миром...

На Японию нам придется полагаться в течение целого года... Мы будем продолжать вызывать беспорядки на Дальнем Востоке и в Аравии... Сейчас для этого имеются такие возможности, каких никогда раньше не было... Будьте жестоки и не испытывайте никакого содрогания».

22 июня.

Бойна идет два года.

Помню Крым, Коктебель,— я с моим сыном около моря... Счастливые дни! Благословенное время! Мы играли в волейбол на площадке. Вдруг приходит кто-то от имени директора писательского дома творчества и зовет: «Все взрослые — в столовую. Дети остаются здесь».

Директор сообщил нам о нападении Германии.

Так для меня началась война.

Утром в Бору я увидел на столбе во фронтовой газете свой маленький рассказ «Старуха». Позавчера в этой же газете был напечатан мой рассказ «Первое испытание». Таким образом, кое-что из плана я выполняю. Надо теперь заставить себя написать и для центральной печати.

То, что отклоняет ревнивый Петушков, берет у меня и печатает фронтовая газета.

После обеда прогулка к двум муравейникам вместе с Кобликом. Его, увидевшего настоящий лес лишь на войне, поразила муравьиная дорога и этот непонятный обмен «муравьиными яйцами».

Прогулка с Кобликом похожа на прогулку с ребенком. Он называет меня: «Бы мой учитель природы». Этот человек, наизусть цитирующий большие прозаические отрывки, мысли того или иного философа, в первый раз в своей жизни видит незабудку и не может запомнить, какой цветок называется васильком. Когда я показал Коблику вырванный с корнями кустик земляники с недозревшими зелеными ягодами, он смотрел на меня с недоумением, точно я его разыгрываю. В прошлом году он много раз обжигался о крапиву, то прячась в кювет от немецкого бомбардировщика, то просто срывая на ходу, чтобы помять листок в пальцах. Сегодня я показал ему крапиву и спросил его, что это, но он не мог ответить.

И этот человек, когда мы сели на бережок возле пересыхающей Щебенки, процитировал мне наизусть Энгельсово определение диалектики (из его предисловия к книге «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»). В нашей печати это определение встречается редко, может быть оттого, что оно обрекает и наше «сегодня» на неизбежное изменение:

«Для диалектической философии нет ничего раз навсегда данного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, и сама она является лишь отражением этого процесса в мыслящем человеческом мозгу».

Всех нас в отделении агитации и пропаганды удивила мысль, которую мы вычитали в сообщении Информбюро «Два года Отечественной войны Советского Союза».

Чтобы понятней было наше удивление, выпишу сначала абзац из брошюры Ярославского «Советы агитаторам», которая была директивой для политработников в последние полгода:

«Но будет или не будет образован этот второй фронт на континенте Европы, советский народ найдет в себе силы для того, чтобы разгромить врага, который стремится поработить, уничтожить культуру народов Советского Союза, истребить его население, разорить цветущие города и села».

А сообщение Информбюро заканчивается так:

«Соотношение сил в ходе войны изменилось в нашу пользу и в пользу наших союзников. Но это недостаточно для победы. Теперь все зависит от того, как наши союзники используют благоприятную обстановку для создания второго фронта на континенте Европы, ибо без второго фронта невозможна победа над гитлеровской Германией... Упустить создавшиеся благоприятные условия для открытия второго фронта в Европе в 1943 году, опоздать в этом деле — значит нанести серьезный ущерб нашему общему делу. Откладывание второго фронта в Европе против фашистской Германии привело бы к затягиванию войны, а значит — к колоссальному увеличению жертв. И наоборот, организация второго фронта в Европе в текущем году привела бы к скорому окончанию войны,— следовательно, к колоссальному сокращению жертв на стороне антигитлеровской коалиции».

Порою и я думал, что без второго фронта одним нам не уничтожить гитлеризм. Конечно, мы устоим, но Германии до конца не разобьем.

Поражает меня только огласка этой мысли и то, что еще надо кого-то публично убеждать, что второй фронт необходим. Казалось, что обо всем уже есть договоренность. Думалось, что и даты уже установлены. По-видимому, это не так.

Для наших союзников выгодно тянуть. Они все равно уверены в победе. Они хотят, чтобы мы истощились.

Как примет наш боец, идущий в бой, заявление о том, что мы не можем разбить Германию без второго фронта? Конечно, такое заявление снижает его боеспособность.

И, несмотря на это, заявление сделано. Значит, есть что-то очень серьезное, если не считаются с отрицательным эффектом такого заявления. Я уже не говорю о торжестве Геббельса, для пропаганды которого брошен жирный кусок.

В ближайшее время должно произойти что-то очень важное.

26 июня.

Два дождливых дня. Холодно. Дождем смыло детский пушок с лета, душистую пыльцу. Теперь оно начинает грубеть и становиться зрелым. Ласковая его мягкость больше уже не возвратится.

Цветы, растущие в сырых местах, долго сохраняются в неволе, когда их сорвешь и поставишь в воду.

Из разговора с Кобликом.

Самоценность человеческого существования. Самоценность каждого данного момента времени. Ведь время необратимо. Природа равновелика и равнонеисчерпаема, бесконечна и в микрокосмосе и в макрокосмосе. Человек — часть мироздания.

Религиозная идея, которая въелась в плоть и в кровь человечества: считать себя вечно в пути. Отсюда широко распространенная недооценка настоящего, часто подсознательное пренебрежение к нему.

Самостоятельность человеческого существования — главная идея. Природа говорит устами человека — от собственного имени.

Высшая мораль советского общества: все для блага человека!

«Если бы я мог о себе рассказать, как эти простые цветы в Зусухэ!» (Пришвин. «Корень жизни».)

Бродил по лесу напролом. Густой подлесок: орешник, бересклет, черемуха, крушина, много сушняку, паутина, а на небольших просветах — заросли малины, крапива и иван-чай выше человеческого роста. Вышел к Жглову. Коблик боится, что я наткнусь на дезертиров или на диверсантов. Я хожу с пистолетом на взводе, засунутым за пояс. Кроме выводков тетеревов, никого не встречал. На одной просеке лежала еще живая дикая утка, повредившая себе крылья о телефонный провод. Много листовок. Заброшенные землянки. На обратном пути захватил цинковую коробку из-под патронов. Теперь она у нас в отделении на подоконнике — с цветами.

В избе снял с себя после этой прогулки несколько клещей. Говорят, в Сибири они разносят таежный энцефалит.

В «Красной звезде» начали печатать «Жизнь» Гроссмана. Очень интересная вещь. Пока я ломаю голову и думаю о деликатесах, Гроссман выпекает добротный и жизненно необходимый черный хлеб.

29 июня.

Та же тишина. Ночью, правда, гремело на участке 23-й гв. с. д. Союзники тоже сбрасывают бомбы над Германией, но все это не то.

А лето не стоит на одном месте...

Цитирую передовую в «Красной звезде» от 26 июня:

«Красная армия стоит с глазу на глаз с огромной и еще сильной немецкой армией. Борьба, какие бы формы она ни приняла, предстоит упорная, ожесточенная...»

«...На фронте существенных изменений не произошло»,— сообщают изо дня в день наши военные сводки. Но изменения могут наступить в любой час!»

Перечитываю Пришвина. Большой, глубокий мыслитель, когда дело идет о понимании природы «через самого себя». Но дальше этого метода не идет и поэтому в понимании большой вселенной и человеческих проблем часто бывает ограниченным.

Сегодня Коблик говорил мне о том, что полнота, исчерпывающая мудрость диалектической философии (он вспомнил определение ее Энгельсом в «Людвиге Фейербахе») как бы говорит о заключении поисков истины человечеством, о приходе к последней черте и, следовательно, к своему закату. Диалектика — это «горькая находка», «горький осадок на дне чаши» (Коблик). То есть свидетельство о том, что напиток на исходе.

Но ведь еще в древности было сказано: «Все течет, все изменяется». Древние были весьма близки к той же самой истине что и мы — столь поздние диалектики. Вероятно, древним тоже казалось, что им остался лишь «горький напиток», и у них были мысли о конце человеческого рода («золотой век» — позади), а рядом с этим такие же фантазии о бесчисленности комбинаций и бесконечности вариантов любых возможностей во вселенной.

Язык:

«Имеем шанс убить двух медведей и одного поросенка».

«Выражаю тебе общественное «фэ»!»

«Вертит, как цыган солнцем».

«— Невозможно!

— Невозможно только влезть на небо или снять штаны через голову».

«Живи, пока тебе голову мышь не отъела».

7 июля.

Все уехали в Бор на военные занятия. Я совершенно один в комнате. Работаю над рассказом «Глубокий снег». В избе, за бревенчатой пятой стеной, остался один только лектор, майор Разин. Сегодня он освобожден от занятий. У него горе— убит сын, лейтенант, командир танка. Слышу, как Разин рыдает у себя в комнате.

Буря нарастает.

Из передовицы в «Правде»:

«...5 июля крупные силы пехоты и танков противника, поддержанные большим количеством авиации, перешли в наступление на Орловско-Курском и Белгородском направлениях. 6 июля бои продолжались. Наши войска ведут упорные бои, перемалывая огромные массы живой силы и техники врага. За два дня на Орловско-Курском и Белгородском направлениях войсками подбито и уничтожено 1019 немецких танков. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии 5 и 6 июля сбито 314 фашистских самолетов».

Дождь. Поработав, отправился под плащом в лес. Собрал много черники. Мучили комары,— они прячутся от дождя под листьями черники и взлетают, когда рвешь ягоды.

В природе нет фальши, в ней всегда царит непринужденность, торжественная приподнятость. Это может быть яростный порыв или тихая грусть, но в ней никогда не бывает скуки, пустоты, профанации. Природа не знает будней. Каждый момент в ней самоценен, каждый — главный, каждый — событие. И в человеческой жизни не должно быть будней.

Когда я выхожу в природу, я ни к чему не готовлюсь, ничего не жду, я живу, существую и воспринимаю вселенную как слушание музыки.

Остаться наедине со своею совестью, и слушать ее, и писать под эту диктовку, и ничего не добавлять к этому постороннего, никакой лжи, ничего, чего бы не было в тебе.

Надо все время думать о самом главном в нашей войне, о неповторимом, о том, что надо раскрыть и показать.

Если в книге давать Коблика — показать, каким он был беспомощно-городским и как все-таки военизировался, подтянулся.

9 июля.

Совинформбюро напечатало: «Наступление немцев в районе Курска и жулики из ставки Гитлера».

Германское наступление здесь названо «генеральным наступлением». Указывается, что часть танков и авиации переброшена из Западной Европы. («Ау! Союзники!»)

«...Таким образом в наступлении уже участвуют 15 танковых дивизий, одна мотодивизия и 14 пехотных дивизий».

«...Новое немецкое наступление не застигло наши войска врасплох. На обоих направлениях третий день идут ожесточенные бои, в ходе которых наши войска уничтожили до 30 000 солдат и офицеров, подбили и уничтожили 1539 танков и сбили 649 самолетов противника. Наши войска прочно удерживают занимаемые рубежи. Только на некоторых участках Белгородского направления противнику ценой огромных потерь удалось незначительно вклиниться в нашу оборону. Получив по зубам, жулики из ставки Гитлера теперь поджали хвосты и завопили о том, что якобы наступают не они, немцы, а советские войска и что тем самым в первые три дня крупных сражений провалилась не их попытка захватить Курск, а попытка наших войск прорвать оборону немцев...

Таков новый трюк немецко-фашистских шулеров...

Было бы неправильно с нашей стороны недооценивать силы немецких войск, ведущих крупное наступление на Орловско-Курском и Белгородском направлениях. Силы немцев здесь велики. Рано еще сегодня делать окончательное заключение об исходе боя. Одно несомненно и ясно — решительное наступление немцев, начатое ими 5 июля, в первые три дня не получило успеха. Результатом этого неуспеха являются нервозность и замешательство гитлеровского командования, которые оно пытается прикрыть жульническими трюками».