Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,— Пусть солдаты немного поспят...

Роты начали ползти на два часа позже, чем было намечено планом. Смотрю с вышки на землю, на Семкину Горушку, и не понимаю — почему немцы не видят ползущих. Спят? Ведь уже сильно рассвело! А может быть, роты лежат, а не ползут?

Неожиданно малиново-красные всплески пламени от залпа «катюши». Чего же медлят саперы, не подрывают проволочных заграждений? Или еще не подползли? Ведь одним только залпом «катюши» можно разбудить немцев. А взрывов под проволокой все нет, нет и нет... Слишком долго. Ну, наконец-то охнуло! Два — почти одновременно. Но третий взрыв на правом фланге, то есть как раз там, где ползет Герасимов, запоздал.

Пехота на левом фланге поднялась. Мелкие, как искры, вспышки гранатного боя. Две огненные струи и дымное пламя ранцевых огнеметов.

Минут через двадцать пять взвились зеленые и красные ракеты. Только красные что-то не очень высоко поднялись, получилось не так уж убедительно. Но ведь было условлено, что эти сигналы обозначают: «Семкина Горушка захвачена!»

Артиллерия не заставила себя ждать — сейчас же вслед за сигналами мощный огонь обрушился на немецкие батареи и лег кольцом на обрамление, чтобы отсечь, не пускать немцев обратно к Горушке.

Черт знает что такое — сквозь грохот канонады совершенно отчетливо слышны внизу соловьи. Звук, извлекаемый их живыми, трепещущими голосовыми связками, совершенно иной природы, чем бесноватый вопль рвущегося металла, и не смешивается с ним, как вода с маслом.

С вышки ничего не видно, кроме разрывов снарядов. Сидеть неудобно, затекли ноги. Я спустился вниз. На столике под сосной — рация. Тут же стоит, опершись о ствол сосны, комдив, не сводит глаз с радиста.

Радист:

— Фрицы перешли в контратаку слева от Горушки.

Комдив, задрав голову кверху, кричит:

— Сосна, что видишь?

Наблюдатель кричит с сосны:

— Ничего не вижу. Вижу только гранатный бой. Наших немец забрасывает гранатами.

Радист:

— Хобот-два просит дать огня, немцы лезут от Редьи.

Комдив:

— Дударев только что говорил с комроты: ничего нет. Откуда же немцы? Уточните.

Радист:

— Хобот-два спрашивает, дадите огня или нет?

Комдив телефонисту:

— Свяжитесь с третьей ротой!

Телефонист:

— Нет связи с третьей ротой!

Комдив одному из офицеров:

— Скажите Петрову: кровь из носа — пусть восстановит связь!

Радист:

— Хобот-два просит дать огня по реке! Говорит, дали слишком вправо, дайте ближе, левее!

Комдив вытащил из кармана большую луковицу и, не очистив ее, откусывает и нервно жует, потом матерится и спрашивает радиста:

— От чего левее? Что за команда,— так их и так! От чего левее, от меня это, может быть, правее?

Радист:

— От Векшино едут к Пескам тридцать немецких грузовых машин с людьми.

Комдив:

— Вызовите третью роту, налажена связь с третьей ротой? (Это там, где мой Герасимов.)

Радист:

— Хобот-два просит огня, немцы поднялись в рост.

Не могу записывать — слишком переживаю и не успеваю схватить всех реплик и диалогов. И не совсем это удобно — возиться сейчас с тетрадкой: комдив то и дело косится на мой карандаш — его это стесняет и отвлекает.

12 июня. Бор.

Я не имел никакой возможности записывать хронику событий под Семкиной Горушкой. Отбить у немцев Горушку не удалось — она осталась в их руках.

Через сутки после неудачи я ездил верхом в медсанбат (около Пересы). Говорил со многими, раненными в бою за Семкину Горушку. Они-то и помогли мне понять, что там произошло.

Бедный Герасимов. Герасимов погиб. Труп его остался у немцев. В этом нет никакого сомнения. Несколько раненых бойцов из его взвода видели, как он упал. Один сказал мне о нем:

— Остался лежать в траншее. Лежит на правом боку. Левая вот так прижата к груди, глаза закрыты, а в лице хоть бы капля крови. Успокоился наш взводный, отвоевался.

После медсанбата я поехал верхом искать роту Инютина. Долго рыскал. Сопровождавший меня связной не знал дороги.

Два раза подо мной падала лошадь. Первый раз провалилась на гати. Я спрыгнул, чтобы она не поломала себе ноги, и увяз в торфяной жиже. Пришлось обмываться водою из воронки.

Второй раз лошадь упала на открытой поляне. Я погнал ее через поляну карьером, потому что местность простреливалась немцами. Когда она упала на всем скаку, я вылетел из седла. Падая, я успел заметить, что лошадь как бы завалилась на голову. У меня была полная иллюзия, что лошадь убита. Я мгновенно подхватился на ноги и что есть духу побежал, чтобы скорее миновать простреливаемую немцами поляну. Вдруг слышу за собой топот коня. Сердце мое наполнилось нежностью к умному животному: значит, конь жив, и вот он, сохраняя преданность человеку, догоняет меня. Но это было еще одно заблуждение. Конь просто скакал, чтобы догнать другого коня, на котором связной пересек опасную поляну раньше меня.

Удивляюсь, что при падении у меня не пошла кровь носом,— я здорово ударился об землю грудью и лицом. Спасло меня от тяжелого ушиба только то, что в этом месте зыбкий торф и высокая трава. Впрочем, не будь этого — не споткнулась бы и лошадь.

Нашел-таки я исходную, перед боем, позицию танков. Но никого из танкистов здесь не оказалось. Какой-то лейтенант сказал, что искать их надо где-нибудь под Коломной и, не теряя ни минуты, сматываться отсюда.

— Товарищ капитан, здесь не останавливаются с лошадью.

— А разве немцы видят?

— Не в том дело,— сюда он все время садит из минометов.

В этот день я проехал верхом тридцать километров и наконец-то нашел Инютина — действительно под Коломной. Из девяти танков роты, ворвавшихся в Семкину Горушку, только танк Инютина да еще комвзвода Комара вернулись из боя — остальные подбиты и сожжены.

Да, это тот самый танк, на броне которого два дня тому назад мы спали вместе с Инютиным. Инютин в госпитале — он дважды ранен,— в его танк попало два снаряда-болванки. Они не пробили броню, но от удара внутри отскочили пупырышки — неровности литья, и вот ими Инютин и был нашпигован. Рана несерьезная, но кровоточит все: лицо, грудь, обе руки.

Он приказал радисту передать в штаб по рации:

— Командир ранен, но остается в бою!

После второго ранения Инютин обессилел. Башнер Галкин его перевязал. Видя, что оставаться в Горушке дальше бессмысленно, водитель вывел танк в безопасное место, вернулся в кустарник на исходное положение.

Итак, Семкина Горушка была нами освобождена. Но удержаться в ней не удалось — немцы подбросили на машинах подкрепление и захватили ее опять.

Почему же это произошло?

Пехота, ворвавшись в немецкие траншеи, не успела переоборудовать их так, чтобы можно было стрелять в обратную сторону и отражать контратаки немцев. Наши боевые порядки видны с Семкиной Горушки как на ладони. Но обернись назад — земляная стена ничего не дает видеть; в стене нет ни амбразур для винтовок и автоматов, ни площадок для пулеметов. Отбиваться от контратак невозможно.

Как только наша пехота вскочила в траншею, надо было, не теряя ни минуты, переоборудовать ее. Этого сделать не успели. Какой бы мощной ни была поддержка артиллерии — пехота ничего не могла сделать: в траншее она сидела как слепая.

От Коломны немного проехал в танке Комара. Удивлен, что в нем так покойно сидеть — хорошая амортизация.

Ночевал в Коломне в блиндаже регулировщиков. Ровно год я не был в этой деревне. От нее почти ничего не осталось. А какая это была красавица!

12 июня.

Как все изменилось. Помню, в мирное время один только вид патрона на письменном столе вызывал настороженность, тревогу. А теперь трясешься на ухабах в машине, сидишь на снарядах, которые под тобою звенят и брякают, едешь на оперенных авиабомбах, взлетая и грохая на выбоинах, топчешь ногами снаряды в танке. Патроны таскаешь в кармане, не боясь, что, падая или стукнув обо что-нибудь карманом, можешь разбить капсюль. Спишь, а в головах — вещевой мешок, где вместе с бельем тоже понапихано патронов.

По-прежнему возникает неприятное чувство, когда в избе товарищи начинают возиться с автоматами — чистят, щелкают спуском. Но эта тревога оправдана: у нас в отделении несколько раз были нечаянные выстрелы.

Есть приказ по СЗФ о мерах осторожности: за два месяца из-за небрежного обращения с оружием произошло 167 несчастных случаев.

Рузвельт сказал, выступая перед делегатами конференции объединенных наций по послевоенным продовольственным вопросам:

«Свобода от нужды и свобода от страха тесно связаны друг с другом. Наши конечные цели могут быть сформулированы просто: создать для себя и для всех людей мир, в котором каждый человек будет иметь возможность жить в мире, производительно трудиться, зарабатывая по крайней мере достаточно для его действительных потребностей и потребностей его семьи, общаться с друзьями, выбранными им по своему желанию, свободно мыслить и свободно исповедовать религию и умирать спокойно, сознавая, что его дети и их дети будут обладать такими же возможностями».

У нас слишком уж много гвардейских частей. Гвардейское звание присуждают как награду и затем вливают в гвардейскую часть пополнение, совершенно не считаясь с его качеством.

14 июня.

Искал в Бору местного жителя-старика, хотел расспросить его, какой здесь водился до войны зверь, узнать названия некоторых цветов, растений, трав. Не застал дома,— говорят, уехал с бойцами показывать им лесные поляны для покоса.

На болоте уже летит вата с пушицы. Ее так много, что кое-где побелели даже ветки на соснах — вата цепляется за хвою и застревает. В деревнях иногда этой ватой набивают подушки. Если корова заберется в болото и наестся пушицы — молоко у нее пропадает.

В поле сиреневый налет на колосящейся ржи. Вероника, лютики, белый и розовый клевер, липкие лиловатые звездочки смолки. В травянистых местах на полянках — красноваторжавый налет от цветущего щавеля. Тончайшие запахи. И все это, вместе взятое, приправлено несмолкающим пением жаворонков.

А в том году спокойном, двадцать третьем, Когда мой мальчик только родился, Уже присматривалась к нашим детям Германия, ощеренная вся.

(П. Антокольский. «Сын»)

15 июня. Ореховка.

Красивая деревня в кольце сплошного леса. Жили здесь богато — избы громадные, пятистенные, окна большие.

Чернила я приготовил из химкарандаша, разведя его на воде из речушки Щебенки. Редкое по красоте место.

17 июня.

Ходим по три раза в день в Худые Речицы в госпиталь: завтрак, обед, ужин. Давно не питались так роскошно. Однако туда и обратно за весь день это составит двенадцать километров — вполне можно нагулять аппетит.

По пути упражняемся в стрельбе по цели. Я привез из-под Семкиной Горушки около двухсот патронов — подобрал с земли на том месте, откуда ушел на исходные позиции взвод покойного Герасимова.

19 июня.

Благословенное, изумрудное от высоких трав, росное синее утро. Мокрые от росы сапоги. Сквозящие против солнца светло-зеленые папоротники, сочное разнотравье. Русские полянки — все в цвету. На заброшенной пашне красно-коричневый щавель и лиловые пятна легких колокольчиков.

Поставил пистолет на боевой взвод и пошел в глубь леса. Уничтожил много листовок, совершенно свежих, сброшенных, вероятно, этой ночью. Листовки очень ядовитые, поганые. Подпись: «Командование Русской освободительной армии». Содержание — белогвардейское. Написаны грамотно.

Опасный пункт: «Командование Русской освободительной армии достигло соглашения с германским командованием о военнослужащих Красной Армии, добровольно перешедших на нашу сторону...

...Каждый военнослужащий Кр. Армии, оставивший свою часть и перешедший на нашу сторону самостоятельно или в составе группы, не считается военнопленным, его рассматривают как противника советского режима, перешедшего на сторону Русской освободительной армии.

Прием в РОА происходит исключительно на добровольных началах. Каждый может по своему свободному выбору либо вступить в РОА, либо служить в тыловых частях, либо, если он этого пожелает, заняться мирным трудом в освобожденных от большевизма областях.

Во всех случаях вам гарантируется вежливое обращение и хорошее отношение, поэтому не верьте советским басням о «зверствах»...

...Вы будете немедленно отделены от военнопленных и отправлены из зоны боевых действий».

Радует одно обстоятельство: во всех немецких листовках появился мотив о том, что надо скорее кончать войну, «заключить почетный мир». Значит, дела в Германии действительно плохи.

Пошел в глубь леса по неизвестной мне, сильно заросшей травою дороге. Перешагнул через очень оживленный муравьиный тракт. Он соединяет два огромных муравейника. Я не мог понять отношений между ними. Границы на муравьином большаке не заметно. Зачем нужна дорога от одного муравейника к другому? Муравьи движутся одновременно в обе стороны, навстречу друг другу. Многие из них тащат муравьиные личинки — «яйца», одни в одну сторону, другие — обратно, и тоже с личинками. Что-то похожее на обмен, но что именно? Расстояние между муравейниками — шестьдесят метров.

Не у всех еще прочно вошло в сознание, что мундир, гимнастерка неотделимы от погон. Многие еще ходят без них, не дорожат ими.

Военный Совет решил на нескольких переправах через Ловать и на перекрестках поставить тройки с нитками, иголками и погонами. Они обязаны, невзирая на звание, пришивать погоны всем, кто ходит без них, и вписывать в книжку: такому-то там-то пришиты погоны.

Столяр делает рамы для окон в нашей избе. Ушедшая перед нами воинская часть уволокла за собою и рамы со стеклами. Так делают, собственно говоря, все, чтобы было чем остеклить на новом месте землянки.

Увидев на подоконнике «Войну и мир», столяр сразу же уцепился за книгу. Разговорились. У него под Москвой сгорел шкаф, полный книг. Я его спросил, что он хотел бы прочесть после войны. Столяр ответил:

— Настоящее уж очень приелось. Прошлое мы порядочно знаем. Хотелось бы прочесть о будущем.