Поростаев все чаще брал трубку. Голос его окреп, исчезло сонливое выражение лица, усталости как не бывало, глаза загорелись. После первого мата Поростаев оглянулся на меня и сказал:

— Вот так и привыкаешь к матерной ругани. А после войны приедешь в Москву, пойдешь в гости, хозяйка даст тебе полную тарелку солянки, а ложку забудет,— ударишь кулаком по столу так, что все вилки воткнутся в потолок, и крикнешь: «Так вашу мать и так вашу мать, а где ж моя ложка?!»

Начальник артиллерии задохнулся от смеха, молча затрясся, а потом захохотал во все горло, так что заметалось пламя светильника. Начштаба Гасилевский быстро поднял руки и и загородил ладонями огонек.

Шутка Поростаева прорвала какую-то плотину, которая заставляла начальника артиллерии молчать, и он ни с того ни с сего начал рассказывать анекдот.

— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...— сказал он, но тут его вызвали к телефону.

Он торопливо начал кричать в трубку, и казалось, что он злится, потому что ему не дают закончить анекдот:

— Сумасшедший — ты не туда смотришь... Зачем тебе глаза? А, что? Я же накрою своих... Не психуй — это уставом не предусмотрено!

Окончив разговор, начальник артиллерии опять сказал:

2 В. Ковалевский

33

— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...

И опять его вызвали к аппарату.

Минут через двадцать серия первых утробных толчков дошла по земле до блиндажа. Начальник артиллерии выругался черным словом и сказал:

— Начал бомбить, бродяга!

Поростаев посмотрел в темный угол и спокойно сказал, словно он просил, а не приказывал:

— Ну-ка, позвони на передовую — бомбит, кажется.

Казах закричал:

— Алло! «Ласточка»! Слушай сюда! Как там в смысле воздуха? Понятно, понятно. Повторяю. Двадцать четыре «юнкерса» построились кругом и молотят нашу пехоту. По очереди пикируют, отбомбятся, опять занимают свое место в кругу, потом опускаются до бреющего и поливают из пушек и пулеметов.

— Дайте мне Рубцова! — попросил Поростаев.

Гасилевский сам вызвал «Африку» и передал трубку По-ростаеву.

— Рубцов? Поростаев говорит. Ну как дела? А где войска у вас? У самой деревни? Есть шанс, что ворвутся в деревню? Алло! Оставьте там! Алло, Рубцов. Ну, когда будет решающее? Стыдно тебе, Рубцов, ты не ребенок, что ты просишь? У меня нет в кармане авиации. Фу! Не дают разговаривать. Уйдите к чертовой матери с провода! Алло! Рубцов? Если не поднимаются, иди сам вперед и поднимай сам! У меня все!

Поростаев еще не закончил, а Гасилевский уже держал наготове другую трубку:

— Балабуха хочет с вами говорить.

— Балабуха, ну как дела? — спросил Поростаев.— Высотку заняли? Ну, дальше, дальше... Что? Что? Голову не дает поднять? А вы ползите, не поднимая головы... Перестаньте клянчить... Мы с вами старики... Нет у меня крыльев!.. Хорошо! Сыграет вам «катюша», если не можете жить без музыки. Возьмите высотку,— я не требую, чтобы вы взяли Казбек с Араратом,— доползите до 45 — 46. Больше от вас ничего не ждут. У меня все!

Поростаев обернулся к начальнику артиллерии и сказал:

— Полковник, сыграйте им на гитаре, успокойте им душу!

Начальник артиллерии прижался ухом к трубке, лицо его стало совершенно отсутствующим, и, когда он отдавал команду, казалось, что он видит цель, по которой сейчас ударит «катюша».

Тут же заговорил темный угол, по обыкновению не ожидая вопросов:

— Справа заходят семнадцать... пикируют район высотки... Слева еще шесть... Наша пехота лежит... Заходят на второй круг, включили сирены... пикируют...

Минут пять длилось полное молчание. Ни одного звонка. Никто ни разу не открыл рта. Потом опять голос казаха, в нем оттенки восхищения:

— Наша одна «коробка» вошла в деревню. Немцы бегут через реку за Великое Село.

Поростаев не сводит глаз с темного угла, оживился, обращается к начарту:

— Товарищ Кунак, подготовьте залп. Взять овраг и юго-восточную окраину Великого Села. Ждите. Только не заденьте своих.

Гасилевский, все время не выпускающий трубки из рук, говорит Поростаеву:

— Разнобой в сведениях о танках. С артиллерийского наблюдательного пункта сообщают, что все танки ворвались в деревню, а Петрученко говорит, что два подорвались, третий попал в ловушку.

— Уточните, Виктор Александрович. Я готовлю залп по оврагу и по Великому Селу. Не хватить бы по своим.

Казах:

— Бомбит, опять бомбит! Двенадцать «юнкерсов»...

Военком Ломоносов жил в блиндаже какой-то своей, обособленной жизнью. Для него был прибит к стене, ближе к входу, отдельный столик, правда, крошечный, как пюпитр дирижера, и на нем едва помещалась развернутая папка. Пропорционально размерам столика источник света у него был тоже крошечный: не стакан от снаряда, а патрон от противотанкового ружья.

Вряд ли Ломоносову было больше двадцати пяти—двадцати шести лет. Удивляло выражение его совсем еще юного лица: продолговатое, худощавое, большеглазое лицо, до странности ясное, почти счастливое, точно он ничего не замечал вокруг, точно на всем свете все обстоит превосходно. Между прочим, он был единственный, кто работал в блиндаже раздетый, в одной гимнастерке — ему почему-то не было холодно. В полумраке блиндажа резко выделялся его белый подворотничок. На лице Ломоносова — ни тени усталости, он моложе всех нас.

Ломоносов принимал донесения от информаторов, нескольким бойцам вручил партийные билеты, раздавал ротным агитаторам материал для политзанятий, тихо говорил с ними. Только один раз возвысил он голос, так что Поростаев глянул в его сторону. Ломоносов сказал какому-то агитатору, который стоял спиною ко мне:

— Возьмите себя в руки и научитесь слушать!

Держался он очень уверенно и, как мне казалось, немного любовался своей необычной ролью молодого военкома большой воинской группы.

Когда около Ломоносова никого не было, я подошел к его столику. Он обрадовался.

— Садитесь, товарищ Ковалевский,— сказал он.— Знаете, какая у меня радость? Сегодня утром я получил письмо от брата. Он у меня командир подводной лодки. Представьте себе, он вывез под водой мою мать из Севастополя. Можно сказать, вырвал ее из рук немцев, из рук смерти. Я считал ее погибшей. А ведь она у меня — единственная!..

Потом вдруг, быстро окинув взглядом блиндаж и как бы застыдившись, что говорит о самом себе, Ломоносов спросил:

— А вы разговаривали с генералом о боях под Москвой? Знаете, как он кормил обедом английского министра Идена?

Я рассмеялся и, разводя руками, сказал:

— Что вы! Ведь я только что познакомился со всеми вами.

Как раз в эту минуту Поростаев закричал в трубку:

— Балабуха! Говорит Поростаев... Надо огнем, нельзя живою грудью. Раз не доползли, зачем выдвигать новые эшелоны? Отведите в исходное положение. Распорядись подобрать оружие, ни одной винтовки не оставляй немцам. На дорогу посади «картошку»¹. Похороны — сегодня ночью. Пополнение не должно видеть трупов.

Поростаев положил трубку. Ломоносов подошел к нему и попросил таким тоном, словно он был не военком, а домашний врач генерала:

— Товарищ генерал-майор, прилягте-ка!

Поростаев не обратил никакого внимания на его слова. Он сказал начальнику артиллерии:

— Дайте отсечный огонь! Балабуха просит опять «катюшу», дайте два залпа. Людям надо опомниться.

— Дмитрий Ефремович,— сказал начарт,— боюсь, что сыграю им похоронный марш. Я же могу накрыть своих.

— Бросьте шутить, полковник! Берите трубку, уточняйте координаты и немедля давайте отсечный!

Поростаев дотронулся до чьего-то сапога, который торчал кверху носком, на краю нар, сказал потеплевшим голосом:

— Виктор Александрович, посидите часа два.

Тут только я заметил, что на нарах каким-то образом успел уже заснуть Гасилевский. Его лицо было прикрыто ушанкой.

Стаскивая с себя полушубок, Поростаев начал объяснять Гасилевскому, который моментально стряхнул с себя сон и казался немного испуганным:

— Обстановка такова: наши части отошли на исходный рубеж. Теперь так... Широкого наступления с рассветом предпринимать нельзя,— нет снарядов. Теперь так... Узнать, если Великое Село взято, действительно взято, тогда во что бы то ни стало надо наступать. Если же они нюхаются и лежат — попытаться одной только разведкой. Теперь так... Фурсин ставит задачу: во что бы то ни стало поддержать Морозова ’. Просит нас подумать, дать свои соображения. Утром будет звонить.

Гасилевский поднялся и сел к телефону. Поростаев бросил на его место свой полушубок и сказал, укладываясь:

— Будем считать, что это отдельное купе.

Натянув полу полушубка себе на голову, Поростаев проговорил так тихо, что, кроме меня, сидевшего на краю нар, никто его не услышал:

— Однажды поп и раввин ехали в очень мягком вагоне...

Я потерял представление о времени — давно не смотрел на часы — и, когда вышел наверх из блиндажа, стояла уже кромешная тьма. Только с помощью часового я мог найти тропинку и отойти от блиндажа немного в сторону. Когда я спустился обратно, в блиндаже бодрствовал только Гасилевский. Ломоносов тоже успел заснуть на нарах, начальник артиллерии куда-то вышел.

— Присаживайтесь,— пригласил меня Гасилевский, показав на чурбачок рядом с собой.

Я спросил:

— С кем же мы воюем, товарищ полковник? Могу вам признаться: я до сих пор толком так и не знаю, что такое Демянский котел.

Гасилевский недоверчиво взглянул мне в глаза, потом сказал:

— Ну что ж, доставайте ваш блокнот — будем вместе коротать ночь. На сегодня спектакль закончен.

Он достал с полочки, приколоченной над столиком, другую карту — на двухверстке, которая весь день лежала перед ним и Поростаевым, котел на вмещался. Придавив один край карты светильником, а другой — локтем, он принялся терпеливо, как школьнику, объяснять мне:

— Вот этот круг, вычерченный синим карандашом,— это и есть Демянский котел. Тут варится в собственном соку около девяноста тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе эсэсовская дивизия «Мертвая голова». Теперь понимаете, почему нам этот котел дорог? Грубо говоря, котел имеет сто километров в длину и пятьдесят — в ширину.

Командует попавшей в котел 16-й армией крупнейший прусский помещик, генерал фон Буш. До войны он был начальником русского отдела генерального штаба германской армии. Эта бестия хорошо знает русский язык. В котел попал и любимчик Гитлера граф фон Брондорф — он командует вторым корпусом. Вот вам ответ на вопрос, что такое Демянский котел.

Гасилевский продолжал:

— Теперь кого же Гитлер бросил им на выручку, кто должен освободить их из окружения? Это — «группа выручки», или «группа Зейдлица». Вы читали его приказ?

— Читал.

— Так вот. Зейдлиц имел тридцать четыре тысячи солдат, когда двадцать первого марта ударил по нашей армии. За месяц он порядочно потерял, прогрызая нашу оборону. Но за последние дни ему подкинули свежие силы, на самолетах из Франции. Он, конечно, любой ценой будет добиваться своего. У Зейдлица сейчас тридцать шесть батарей разных калибров, кроме того, сто восемьдесят одна противотанковая пушка; добавьте к этому пятьдесят минометных батарей; у него тысяча четыреста пулеметов и около шестидесяти танков. Вот он и жмет. Через нас он не перешагнет — у нас крепкая оборона. Он бьет по стыку между нами и одиннадцатой армией по дороге на Рамушево. Дорогу от нас забрали и передали группе Миссана, из одиннадцатой армии. Вот Зейдлиц и теснит сейчас Миссана. Мы во что бы то ни стало должны помочь Миссану. Правда, мы здорово отвлекаем на себя немцев, но этого мало. Мы обязаны взять Онуф-риево, Великое Село и высотку 45 — 46, а мы не можем. Нас режет его авиация. Мы ничего не можем ей противопоставить— его авиация что хочет, то и делает. Вот и сегодня — авиация сорвала наше наступление.

Нас перебивает казах:

— Товарищ полковник, возьмите трубку.

По вопросам Гасилевского понимаю, что с танками не все еще ясно. Но с меня на сегодня хватит — больше не могу... Полчетвертого — не могу больше.

Мне свело ноги на неудобных коротких нарах. Нет, я проснулся от крика начальника артиллерии. Он дергал за рукав телефониста:

— Ты спишь? Вот завтра увидишь, будешь дежурить на передовой!

— Товарищ полковник, я не сплю.

— А кто сопит?

— У меня насморк.

— Раскис, распустился!.. Завтра будешь дежурить на опушке рощи!

Поростаев, оказывается, тоже уже сидит у телефона. Четыре часа. Значит, я спал ровно полчаса. Пробую причесаться— волосы слиплись от смолы: я прислонился головой к стенке — очень коротки нары, и мешает бревно в ногах, получается, что ноги выше головы.

Поростаев кричит, уже не заботясь о том, чтобы противник его не понимал:

— Уйдите прочь с провода! Дайте мне «Африку». Рубцов, где же «коробки»? Все танки в деревне, десант — в деревне...

Я уже давно понял, что «коробки» — это танки, «картошка»— мины, «огурцы» — снаряды, «карандаши» или «мальчики»— пехота. Вообще чем дальше от начала атаки, тем конспирации все меньше и меньше. Само собой разумеется, что немцы давно уже знают всю эту экзотику, все знают, но по привычке вся эта игра в туманную терминологию продолжается.

В блиндаж стремительно входит майор в черном кожаном шлеме танкиста. Он взволнован и рапортует слишком громко — так отдают команду только под открытым небом. Поростаев даже морщится от его голоса.

— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить: начальник танковой группы майор Кленов явился!

— Я вас вызвал — хочу знать, что происходит с танками.

— Танки в деревне: два подорвались, один попал в ловушку, два еще отстреливаются. Пехоты нет. Десант я забросил— по восемь человек на танке. Товарищ генерал, прошу вашей помощи.— Голос майора дрогнул, в глазах ярче заблестели огоньки от светильника — они повлажнели.— Я не могу так бросить своих танкистов. Там замечательные ребята! У меня есть предложение: выдвинуть всю пехоту. Пехота не поддержала. Связи не имеет. Пехота идет по дороге, как по Невскому проспекту. Я привез раненого автоматчика, спросите его — он расскажет, как действовали танки, не поддержала только пехота.