Комендантской команде командарм сказал: «Мы не варвары» — и несколько раз повторил, что для пленных надо варить горячую пищу.

На обратной дороге командующий сказал мне:

— Вам (он со мною то на «ты», то на «вы») выпадает хороший случай. Мы затеваем в двести восемьдесят второй дивизии одну операцию возле Семкиной Горушки. Можете пронаблюдать ее от начала и до конца.

У меня уже лежала в кармане командировка в 381-ю дивизию,— хотел пожить там на передовой в роте. Теперь я, конечно, изменил маршрут. На КП командарм представил меня командиру 282-й дивизии Белобородову, начальнику его штаба и начальнику артиллерии. С ними я и отправился на закате солнца в их дивизию.

Комдив (47 лет) воевал с немцами еще в 1914 году. Тогда ему было восемнадцать лет. Цвет лица кирпичный. Бородка жесткая, седоватая и как бы распластана, туго прижата к коже лица, сходящего книзу клином. Шея и лицо набрякли; шея наплывает на засаленный, стоячий ворот кителя. Грубоват.

Начартиллерии очень прост и симпатичен. Это крепкий, большой физической силы человек, приветливый и радушный. В его землянке на столике выделяется подарок артполка — письменный прибор из меди. Чернильница в виде орудия, по обе стороны бронзовые стаканчики для карандашей, выточенные из колпачков от снаряда. Они вывинчиваются из прибора, и в случае, если нет стаканов, из них можно пить вино.

На стене землянки прибита цветная открытка. От нее трудно оторвать глаза. На ней изображена худенькая девушка, необыкновенно влекущая к себе и чему-то загадочно улыбающаяся.

Начартиллерии подобрал себе такого же спокойного, как он сам, ординарца, колхозника из Кировской области.

1 июня.

Сижу на опорном пункте 1-й роты 1-го батальона 1-го полка. Сюда шли большой группой с командирами полков дивизии. Побаивались, как бы немцы не обстреляли,— до них всего 800 метров. Помогли небольшие лощинки — комбат вел нас по ним.

Смотрю в сторону врага. Это и есть Семкина Горушка. Никаких следов от деревни. Не горушка, а бугорок, едва приподнятый над местностью. Рыжие полосы наших траншей и траншей немцев хорошо заметны — свежая глина, выброшенная из них, образует валик вдоль каждой траншеи. Для пулемета в толще глиняного валика прокопана маленькая амбразура.

Ярко выделяются белые березовые колья проволочных заграждений: ими немцы запутали подходы к Семкиной Горушке. На нейтральной земле — наш подбитый танк. Кажется, что он целит по немецкой траншее мучительно долго и почему-то никак не может выстрелить. Расстояние между нами и немцами — 200 метров.

То и дело вдоль траншеи проходят наши бойцы. Они не хотят пачкаться, спускаться в мокрую траншею — идут поверху и почти не пригибаются. Ждем, что немцы сейчас откроют по ним огонь. Нет — молчат. Комбат говорит, что немцы боятся высовывать голову над траншеей — наши снайперы держат их на мушке.

Начальник артполка начинает пристрелку минометов. Перед атакой нашей пехоты они будут обрабатывать немецкие траншеи.

Батарея минометов расположена всего в двухстах метрах от нас, то есть от пулеметного гнезда. От нее протянут сюда провод, и командир артполка смотрит через ту же амбразуру, куда смотрю и я. Он дает минометчикам ориен/гиры: буссоль, заряд, прицел, дистанция. Командует: «Огонь!»

Пристально всматриваюсь в Семкину Горушку. Взрыв мины. По земле, перекатываясь, разбегаются тугие клубы дыма цвета светлой глины. Ни души на немецкой стороне не видно. Пристрелка продолжается. По команде командира артполка доворачивают, меняют прицел. Наконец он доволен попаданием— приказывает записать: буссоль, прицел, дистанцию.

Удивительно, что жаворонки не обращают никакого внимания на стрельбу. Словно глухие, они вьются между нами и немцами в вышине и славят своими песнями чистое, ясное солнце.

Внезапно немцы делают минометный налет на нашу только что умолкнувшую батарею. Один красноармеец из расчета ранен, один миномет (120-мм) подбит. У немцев хорошо работает звуковая станция — наша батарея уже замечена, своей пристрелкой она себя выдала.

А жаворонки поют опять!

Подсчитали на глаз кучность немецкого минометного залпа: на каждые десять квадратных метров упало по одной мине.

Я разговаривал с одним из артразведчиков. Водолаз из московского Освода, доброволец, сражался в партизанском отряде. Скучает, томится в обороне, мечтает опять попасть к партизанам.

У меня усталость и безразличие ко всему. Ощущение такое, что все, что вижу сейчас, давно знакомо. И даже то, что безусловно ново для меня, все равно воспринимаю тупо. Есть какой-то предел для нервных клеток — дальше они уже не ощущают. Может быть, здесь возможна аналогия с глазом: он видит по отдельности спицы вращающегося колеса только до какой-то скорости, а дальше спицы уже сливаются в сплошной круг и неразличимы.

Через час-два буду наблюдать работу командарма на передовой. Неужели все это неинтересно? Устал! Яркий дневной свет грубо режет глаза, хочется закрыть их и как можно дольше не открывать.

В роту приходит связной. Командиров полков зовут на КП батальона — метрах в восьмистах отсюда.

Опять идем с надеждой «авось немцы не заметят» — во весь рост и лишь чуть пригибая голову. Идем по открытому месту, где немцы, конечно, нас видят. Каждый отлично понимает, что так делать недопустимо, но каждый боится, как бы его не заподозрили в трусости. Кто-то сказал, что надо бы рассредоточиться, и все-таки пошли кучно. Сошло и на этот раз.

Вот и командарм под сосной. Около нее сколочен столик, такой же, как на даче в саду. На верхушке сосны — наблюдатель с телефоном. У командарма франтовская, кокетливая кобура маузера, такие были в ходу только во время гражданской войны: по темно-коричневому дереву обильная инкрустация из полированного алюминия (две винтовки перекрещиваются на фоне мишени и две никелированные спирали обвивают всю кобуру). На нем яркая нарядная фуражка, которая, не будь вокруг сосны кустарника, бросалась бы в глаза за два километра.

Командарм сказал:

— Ставлю перед вами задачу: захватить Семкину Горушку и закрепиться на ней. Это нам необходимо для общего улучшения позиций. Ответственность за решение задачи возлагаю на комдива товарища Белобородова.

Голос у командарма простой, будничный, словно дело происходит на занятиях, но говорит он немного тише, чем обычно, и это придает голосу оттенок доверительности.

Белобородов деловито разворачивает на столике схему в крупном масштабе, начерченную от руки. Не отрывая от нее глаз, он говорит, обращаясь к командирам полков:

— Нам приказано взять Семкину Горушку! Я принял такое решение: силами двух рот ворваться в Семкину Горушку с северо-запада и силою штрафной роты ворваться с юга. Ночью с пятого на шестое роты, начиная с двадцати трех ноль-ноль, без единого выстрела ползут к проволочному заграждению. Под проволокой заранее будут заложены толовые заряды. Когда пехота проползет до тридцати — пятидесяти метров, саперы электровключателем издали взорвут заряды. Через проходы пехота устремляется вперед, забрасывает траншею ручными гранатами, врывается в нее и работает штыками. Вместе с пехотой действуют огнеметчики со своими ранцевыми огнеметами. За пехотой проходят танки с десантом,— они помогают закрепиться в Семкиной Горушке и будут отбивать вместе с пехотой немецкие контратаки. Другой вариант, если внезапность не удастся: артиллерия по сигналу обрабатывает Семкину Горушку, а потом по другому сигналу — атака-бросок.

После Белобородова говорит начартиллерии, потом опять берет слово командарм:

— Задача вам ясна. Теперь я скажу, как надо действовать.

Он детально разбирает три периода: 1) подготовку к атаке, 2) атаку, 3) отражение контратаки и действие на глубину.

Работа артиллерии: 5 минут — налет, 10 минут — методический огонь и опять 5 минут — сильный налет. Огонь окаймляет Семкину Горушку, подавляет цели и отсекает резервы немцев.

«Артиллерия — душа вон — обязана подавить точки». Артиллеристы должны составить точный план-график с нумерацией целей и с указанием: какой командир отвечает за их подавление и в какой срок.

Сегодня же начинать пристрелку. Составить график, чтобы не спугнуть врага недопустимой одновременностью пристрелки. Он должен думать, что ведется обычная, ежедневная стрельба.

Для раций составить разговорные таблицы с простейшими условными словами, чтобы можно было разговаривать открытым текстом. «Карандаш» — пехота подползла к проволоке, «гвоздь» — ворвалась в траншею и т. д.

Отметить марлевыми бинтами проходы; по сторонам — фары, чтобы ослепить врага и отвлечь внимание.

Одновременно на территории 23-й гвардейской стрелковой дивизии — демонстрация. За несколько дней до атаки здесь организуется усиленное движение отрядов «по колесу». Один и тот же отряд проходит на глазах у немцев поляну, скрывается в лесу, затем появляется с прежней стороны на поляне в несколько видоизмененном построении. Враг подумает, что здесь мы сосредоточиваемся.

Помимо демонстрации пехотой, по ночам запускать трактора. Пускай немцы думают, что это танки. Посадить бойцов в лес — пусть жгут костры, создают впечатление насыщенности пехотой. Конечно, немцы откроют стрельбу. Ничего!

Все ближайшие дни надо проводить усиленную учебу-репетицию с атакующими ротами. Пехота узнает о задаче только 5-го.

Репетиция будет в Слугине. Там созданы все условия, с какими бойцы встретятся при атаке Семкиной Горушки: траншея, чучела, изображающие немцев, колючая проволока, забор.

Учение прошло хорошо. Трескотни было много, толовые шашки дали взрыв большой силы,— проходы получились широкие.

Не обошлось без жертв: у проволочного заграждения легко ранены два бойца, серьезно ранен связист, который обходил линию и не подозревал о репетиции.

После занятий — слишком длинная речь командарма перед строем. Он не учел, что бойцы до пояса мокрые,— они вброд форсировали Редью.

Командарм обещал за взятие Семкиной Горушки снять судимость со штрафников. Обещал всем перед боем по 150 граммов водки.

— Не напою вас, а для здоровья, чтоб не простудились. Кому много — пусть поделится с товарищами.

Народ в пехоте отличнейший, командиры рот — молодые крепыши.

Обратно на КП дивизии — верхом. Я становлюсь джигитом. Стыдно было отставать от командиров, и я тоже пер шесть километров хорошей рысью в облаке пыли (нас ехало человек двенадцать). Были мгновения, когда вдруг начинало казаться, что я могу очутиться на земле под копытами всей кавалькады. Но я взял себя в руки, выдержал аллюр, и вот даже ноги не болят и все прочее в порядке.

Но какая красота! Тесная кучка мчащихся всадников. Белая ночь. Сырой запах леса и травы на полянах, порою перебиваемый сухим запахом пыли, и — соловьи, соловьи, соловьи! — голоса их не мог заглушить даже слитный топот наших коней. А по рубежу — чистые, металлические вспышки разноцветных сигнальных ракет.

2 июня.

Солнце. Зег. ляника до сих пор отцвела еще не вся, а уже цветет брусника. Бойцы с азартом гоняют белку с дерева на дерево.

Рукомойник привешен к стволу дерева, срезанного на высоте полутора метров. Набрав в пригоршню воду, наклоняюсь, чтобы ополоснуть лицо, и вдруг из крошечного дупла под рукомойником выпархивает птичка. По лбу у меня пробегает ветерок от ее крыльев; это пеночка или что-то похожее.

В лесу пестро от пятен света и теней. Заливистая, милиционерская трель дятла-кардинала с ярко-красной шапочкой на макушке, переливчатая флейта иволги-самца и кошачьи призывы самки. Этому страстному птичьему диалогу ничуть не мешает пристрелка «катюши», которая время от времени выпускает по цели один или два клокочущих яростью снаряда.

3 июня. Опушка леса южнее Слугина.

Вчера вечером я пришел в танковую роту. Здесь же, на танке, я и ночевал. Броня танка до утра сохраняла тепло от вечерней работы мотора. Ночью душно, приходилось, спасаясь от комаров, укрываться с головой бушлатом, который мне дал командир роты старший лейтенант Инютин. Было тесновато— рядом спал командир роты. На голом металле спать жестко — подостланная под нами плащ-палатка ничего не добавляет. Во время бессонницы не оставляли меня мысли: что случится в бою с этим человеком, вот с этим самым, с которым мы сейчас лежим на теплой броне танка? Надо будет во что бы то ни стало найти этот танк после боя. Инютин поведет в бой девять танков — три взвода.

Вечером видел учебную стрельбу боевыми снарядами.

Инютин выстроил экипаж под самым орудием танка и требовал, чтобы никто не вздрагивал при выстреле. Зачем это нужно? Один паренек, очень похожий на моего племянника Диму, не мог преодолеть в себе этого короткого, как судорога, вздрагивания в момент выстрела. Инютин ррал:

Товарищи, среди нас есть идиоты! Я вас отучу вздрагивать!

Паренек отвечал:

— Товарищ командир,— это со мной бывает, даже когда я работаю молотком.

После стрельб Инютин «с песочком протирал» отстающих: «Отрастили животы, так вас и так!» А самому старшему из этих отрастивших животы 24 года.

В роте встретили меня более чем радушно, я даже пожалел, что сказал Инютину о своей профессии. Заботы обо мне приняли обременительные размеры: во время ужина, сервированного на футляре из-под баяна, развели костер, чтобы меня не донимали комары, и, размахивая плащ-палаткой, гнали дым в мою сторону (вечер был совсем безветренный).

После ужина Инютин неплохо пел под баян. Он очень жизнерадостный, властный, четкий в своих требованиях и подкупающе веселый в нестроевой обстановке.

Когда мы улеглись на танке, подошел помощник Инютина по техчасти и прочел нам письмо от какой-то девушки. Горячее признание в любви и клятвенная просьба, чтобы он вернулся с войны только к ней, пусть даже если будет в тяжелом от ранений состоянии: «Ты — моя первая любовь!»

Сегодня несколько часов просидел в танке — и на месте водителя-механика, и на месте командира танка, «работал» по наводке и стрельбе и подробно записал, что делает в бою радист.

Экипажи приводили в порядок танки. Каждый снаряд вкладывали в казенную часть и вынимали, чтобы не попался какой-нибудь снаряд, который станет помехой при беглом огне.