Нашу избу спасло то, что мы окатывали ее водой. Она дымилась от пара, как загнанная лошадь, быстро высыхала, а мы окатывали ее снова.

Воду мы брали из придорожной лужи. Наш ординарец Твердое орудовал с ведром на крыше, а мы подавали ему воду и сами плескали из котелков на бревенчатую стену. По-

могла весенняя вода отстоять избы и на другой стороне улицы. Там уже дымились и вспыхивали кое-где узорные наличники на окнах и коньки на крышах, но пламя как бы смывали малыми порциями воды, плеская ее из ведер и котелков.

Коблик плескал на бревна нашей избы из кружки, а Лисаветский, то ли пародируя его, то ли серьезно,— из половника.

Солдат Твердое с крыши покрикивал на нас — офицеров: — Шевелитесь живее, а то спать будет негде!

Свое теплое гнездо мы таки сберегли и спали под крышей.

31 марта.

Тяжелейшая командировка по ту сторону Ловати. Немилосердно трясет на разбитом бревенчатом настиле — машина пляшет на прогибающихся бревнах, как по клавишам. От такой музыки ноет все нутро, болит печень. Пришлось ехать стоя, ухватившись за крышу кабины и пружиня на ногах. От тряски за одну только эту поездку потускнело, потерлось в полевой сумке зеркальце для бритья.

Сейчас болит все тело. Седалище так отбило, что больно сидеть на стуле. За последние сутки мы с Кобликом ничего не брали в рот.

Когда мы шли по хозяйству Козыря, он неожиданно заговорил о потребности слиться с природой. Вспомнил о Спинозе, стал цитировать наизусть его мысли о природе сотворенной и природе творящей: «па1ига па1ига1а» и «па1ига па1и-гап8».

В это время за нашей спиною началась сильная стрельба из автоматов, послышались крики. По-видимому, шли занятия с молодым пополнением. Мимо нас прожужжало несколько пуль.

Коблик вообразил, что просочились немецкие автоматчики, и опустился на колени в грязь, готовясь лечь.

Я мягко пристыдил его:

— Семен Маркович, не надо — еще рано!

Он поднялся.

Еще раз я убедился, что он боится не одних только самолетов.

Километра два мы прошли молча, избегая смотреть друг ДРУГУ в глаза. На душе у меня становилось все тягостнее. Коблик спросил:

— Вячеслав Александрович, вы когда-нибудь переживали погром? Я имею в виду детство.

Вопрос Коблика парализовал меня. Я остановился.

— Самое страшное,— сказал Коблик,— это когда на крыше гремит железо под сапогами. У нас во дворе был сарайчик. Погромщики не могли сломать запор на воротах,— они ворвались к нам по крыше сарая.

Коблик помолчал, и мы стронулись с места, пошли дальше. На ходу он заговорил опять:

— И потом... этот вечный крик новорожденного... Ленин писал: в крике новорожденного уже заложен эпилог человека. Я всю жизнь слышу крик человечества, зов о помощи. Все мое детство — ожидание какой-то неизбежной катастрофы. Я уже вам говорил: моя мать принимала рожениц у нас на дому. До сих пор помню разметавшуюся на кровати удивительно красивую и в то же время страшную от нестерпимых страданий белокурую польку. Она умерла у нас в комнате.

Ночевали в одной из двух уцелевших изб — все, что осталось от красивой деревни Краснодубье,— да и то пришлось спать на груде кирпичей от разбитой печки. Всю ночь нас встряхивали разрывы тяжелых снарядов, — била дальнобойная немецкая артиллерия. В полудремотном состоянии, как в бреду, лезли в голову злые, безнадежные мысли, как будто весь мир вымазан непролазною, цепкою грязью.

Коблик молчал, но я чувствовал, что не спит и он,— уж слишком нагло «гремело над головой железо» войны. Не знаю, надолго ли я заснул, но проснулся, как мне показалось, лишь оттого, что мне в голову пришла предельно ясная мысль: «Я к Коблику несправедлив. К его боязливости нельзя подходить с обычной меркой».

Разве можно предъявлять к нему такие же требования, как к кадровым солдатам и офицерам?! Это несправедливо. Коблик вырос в «каменных джунглях» современного города. Его не научили понимать природу, его не научили любить природу. Под открытым небом это беспомощный человек, его приемник настроен на другую волну, природа ничего не может ему подсказать, все ее неповторимые приметы для него мертвы. Виноват ли в этом Коблик? Нет! Это особенность современной цивилизации: труд физический оторван от кабинетного, требующего предельного напряжения мозга.

Неумение ориентироваться в пространстве, в природе,— от того, что она ничего ему, как другу, не шепчет, не подсказывает,— приводит к тому, что Коблик не понимает, далеко ли от него враг или близко, на опасном от него расстоянии разрываются снаряды или на них можно плевать. Он не может отличить особенности звуков: для него одинаково страшно, рвутся ли снаряды фашистов или это бьют стоящие недалеко наши батареи. На переднем рубеже все для Коблика неожиданно и все непонятно: все пули летят в его сторону, и стволы всех орудий направлены на него.

Еще со времени пещерного человека все непонятное вызывает у людей страх. А для Коблика на огневом рубеже слишком много непонятного. По самой своей сущности Коблик, как философ, постоянно углублен в свои размышления— здесь-то и лежит ключ к нему. На огневом рубеже каждый пустяк застает его врасплох. Единственное противоядие от страха — разум, потому что у Коблика нет ни опыта, ни интуиции, ни чувства ориентировки. Но тут его разум от неожиданности не успевает срабатывать.

Коблику на войне гораздо тяжелее, чем мне. То относительное спокойствие, которое мне дается почти даром, Коблику стоит огромной затраты внутренних сил или же и вовсе недостижимо. Он, как ребенок, не понимает размера реальной опасности: пугается там, где нечего бояться, и не замечает истинной опасности.

Любопытное совпадение,— у злого человека такое совпадение могло бы породить немало острот по адресу Коблика: мать Сократа тоже была акушеркой. Сам Сократ о себе говорил: «Я тоже помогаю при родах. То, что моя мать делала для рожениц, я делаю для людей, беременных мыслями,— помогаю рождаться идеям».

По свидетельству древних, Сократ мог целые сутки простоять, не сходя с одного места, если он чувствовал, что беременен очень важной для людей мыслью; и только когда он додумывал ее до конца и находил истинное решение вопроса — он сходил с места.

Правда, несмотря на такую самоуглубленность, Сократ в трех битвах проявил себя героем. В одной из них он стоял со щитом над своим раненым товарищем, не допускал к нему врагов и спас его. Да, это так, но ведь во времена Сократа не было такой пропасти между городом и деревней, между трудом умственным и физическим... Ох, что-то не то... моя мысль начала туманиться от дремоты, путаться... и при чем здесь Сократ?.. Он ходил зимой босиком, закалял себя, был солдатом...

Я, кажется, заснул. Проснулся от слишком близкого разрыва. Мне показалось, что подо мной зашевелились обломки битого кирпича, на котором я лежал. Коблик не спал. Он дремал сидя и покачивался. Его силуэт смутно вырисовывался на фоне пустого окна с вышибленной рамой. А может быть, это мне только казалось?

О чем я только что думал?

Да, конечно, я несправедлив к Коблику. Почему так часто он кажется трусом? Да потому, что другой на его месте это бы скрыл, а он не считает нужным скрывать, если боится. «Плюньте тому в глаза, кто говорит, что на войне не страшно!» Коблик — открытая душа, он слишком правдив, чтобы скрывать свой страх. Ему безразлично, что о нем подумают. Образно говоря, иной человек готов даже умереть, лишь бы никто не заметил, что ему страшно. Коблику безразлично, замечают его страх или нет. Гораздо важнее, что существуют явления, вызывающие у человека страх, и нечего это скрывать.

Кажется, я опять засыпал, и не один раз, потом просыпался, и мне мерещилось, что мы с Кобликом тяжело больны и никогда больше не поднимаемся с кучи битого кирпича.

Чуть только стало светать, мы были уже на ногах и снова принялись месить грязь на дороге.

При свете дня мои ночные мысли о Коблике еще больше окрепли, и я подумал: зачем ставить Коблика в такое положение, когда его поведение может казаться трусостью и вызывает чувство брезгливости? Ради дела войны, ради победы над врагом надо брать от Коблика не самое слабое в нем, а самое сильное, то, что он умеет делать лучше других.

Нужен ли он на войне? Да! Своей эрудицией, своим мозговым аппаратом он помогает десяткам, если не более, агитаторов. Но его настоящее место в Политуправлении фронта. Вероятно, это знает и начальник нашего Политотдела, Спиридонов, но очень выгодно иметь в Политотделе такого грамотного работника. Ведь Коблик не только читает лекции и делает инструктивные доклады,— он совершенно самостоятельно разрабатывает конспекты для агитаторов и пропагандистов, пишет лучше нас всех листовки, редактирует отчеты и доклады, которые идут не только в Военный Совет армии, но и выше.

Я спросил Коблика:

— Хотите, я поговорю с членом Военного Совета Тележниковым?

Коблик остановился и посмотрел на меня с недоумением.

— Простите, я совершенно забыл, о чем мы с вами говорили перед этим.

— Ни о чем — мы шли молча. Тележников считается со мной, как с писателем. Хотите, я докажу ему, что ваше настоящее место — Политуправление фронта?

— Вы с ума сошли! Обещайте мне, что вы этого никогда не сделаете! Я буду презирать себя, если вы это сделаете. На войне я делаю все, что могу, и горжусь этим. Я переживаю сейчас самое лучшее время своей жизни: я отдаю все, на что я способен.

Ловать мы перешли каким-то чудом — мешала шедшая поверх льда вода, глинистая, рыжая, и широкие разводья между льдинами.

Когда мы были уже на другом берегу, я сорвал первый в этом году цветок — мать-и-мачеху. Из голой, холодной еще глины вылез на божий свет совершенно голый, без листвы, стебель, и на нем уже сидит мохнатенький венчик цветка. Точно луч солнца отложил в мертвую землю золотое яичко, и вот — родилось маленькое солнышко.

Совершенно изнуренные, к ночи еле-еле дотащились до ЭП-68.

Спать нас уложили среди раненых, в хорошо удерживающей тепло палатке. Между двух рядов коек — железная печурка. Добросовестный, душевный санитар (сам тоже с забинтованной головой) время от времени подбрасывал в нее короткие березовые чурки.

Всю ночь метался и бредил раненый Корниенко. Санитар то и дело бросался к нему и удерживал, чтобы он не соскочил с койки. Странный у них получился разговор. Корниенко бредил, санитар отвечал ему:

— Маша, ты здесь?

— А где ж мне быть? Спи!

— Помираю, Машка, прости...

— Не мели, пустомеля,— врач обещал полную поправку.

— Где же взять соломы — крыша течет. Немец спалил всю солому?

— Ты не об соломе убивайся.

— Маша, если когда обидел — прости, помираю.

— Я тебя во всем простила... об этим не сомлевайся. Спи!

— Сейчас засну на вечные веки. Не убивайся, Мария, цветов не носи, не надо. Поправь огорожу на могиле матери— вот тебе мое завещание. Обо мне не горюй — я спасал Россию. Прости и забудь. Если встренешь хорошего мужика, выходи замуж, для-ради детей,— вот тебе мое завещание.

Меня душили слезы от этого разговора, мучил стыд: я чувствовал, что недостоин лежать рядом с теми, кто ранен в бою...

2 апреля.

Отправил в «Пионерскую правду» очерк «Мост» и рассказ в «Комсомольскую правду». Не ждать и ничего не откладывать — помнить, что это и есть жизнь! Работать! Работать при любых обстоятельствах.

На болоте уже кричат-плачут чибисы, мечутся из стороны в сторону на своих траурных крыльях. Слышно кряканье диких уток.

У шоферов поговорка: «Бог создал землю, а черт — юго-восточную часть Ленинградской области». Где-то когда-то что-нибудь подобное кто-то сказал, может быть, в Южной Америке и совсем по другому поводу, и это бродит теперь по всему свету.

3 апреля.

Вечер. Небо розовое и серое. Талая вода поверх снега, тоже розовая. Рябь от ветерка делает ее мерцающей, и вся эта жидкость похожа на медленно льющуюся розовую фруктовую воду. Можно даже представить себе ее вкус: она лишь чуть-чуть подслащена. По мере того как темнеет, это ощущение исчезает,— теперь эта вода уже похожа на жидкость для полоскания рта. Присутствие льда и то, что сквозь воду виден каждый сучок, каждая веточка, обнаженность кустов и деревьев,— все это придает пейзажу ощущение санитарной чистоты, стерильности.

7 апреля.

Сообщение о смерти великого пианиста и композитора Сергея Рахманинова. В ушах, как торжественно-траурный гул колоколов, все время звучат начальные фразы его прелюдии.

Коблик и Лисаветский.

Л.:

— Скажи мне, чью жизнь ты бы хотел прожить? Только не говори, что хочешь быть самим собой.

Коблик молчит.

Л.:

— Откровенно говоря, я предпочел бы быть мертвым Рахманиновым, а не живым Лисаветским. Все равно, сколько бы я еще ни жил, я не смогу сделать то, что сделал он.

К.:

— Но ведь ты еще можешь очень многое увидеть, очень интересное.

Л.:

— Ах, оставь... Важно то, что меня никто не увидит. Ты понимаешь, что Герострат был несчастный человек?

8 апреля.

Написал и уже сдал редактору армейской газеты рассказ о зверствах: «Плитка шоколада».

Спиридонов хвалил мой рассказ «Синяя рубашка».

Сенсационный доклад сделал начальник штаба генерал-майор Костич. Его тема: «Линейная и маневренная тактика» (в связи с новым «Боевым уставом пехоты»).

Поразил он нас всех тем, что сказал: «Никаких дзотов у немцев нет и не было». Костич за время войны побывал в четырех армиях и ни на одном из фронтов не видел у немцев дзотов. Теперь уже детально изучена система обороны у немцев в Демянском котле. Никаких следов дзотов там не обнаружено.

Чтобы понять, как ошеломило нас это утверждение, надо вспомнить, что мы воюем вот уже двадцать месяцев, и все это время во всех газетах изо дня в день писали: «Разбито столько-то дзотов, столько-то захвачено нами...» Армейские и дивизионные газеты постоянно сообщали: «Уничтожено столько-то дзотов». Само собой разумеется, что и в сводках оперативного отдела это слово было одно из самых распространенных.