Я крикнул, чтобы он лежал. Он покорно повалился опять. Как раз в это время стал нарастать и закипать все сильней и неотвратимей звук подлетающей мины. Казалось, что именно эта и есть наша роковая... Я что было сил стиснул зубы и вжался в снег. Нет, мимо!

Это был последний разрыв. Пахло пороховым дымом. От напряженного стремления понять, что происходит, весь пейзаж, до этого будничный и простой, стал вдруг необыкновенно четким и многозначительным; даже ближайшая к глазу сухая прошлогодняя былинка получила какое-то специальное назначение в этом мире,— казалось, она знает в тысячу раз больше, чем мы с пораненным водителем.

Он попросил у меня перочинный нож, чтобы разрезать штанину и осмотреть рану. Кровь лилась уже обильно. Я посоветовал ему ничего самому не трогать, чтоб не загрязнить. Впереди закричал надрывно еще один раненый, которого пытались поднять со снега и положить в машину его товарищи. К счастью, скоро подошла санитарная машина, и по дороге бодро, деловито уже бежала в коротенькой шинельке и кирзовых сапогах медсестра, расстегивая сумку с красным крестом. Она занялась моим недолгим спутником, а я вскарабкался в кузов впереди стоявшей машины. Из ее выхлопной трубы уже постреливал синеватый газок — мы тронулись дальше.

8 марта.

У нас здесь война, а в Ашхабаде — глубокий мир. 6 апреля 1942 года там какой -то аспирант на ученом совете гуманитарных факультетов защищал диссертацию: «Тебтюнисский папирус № 703 как исторический источник». А 16 февраля там же был заслушан доклад одного профессора: «Исторические судьбы левого берега Мургаба в свете новейших археологических раскопок». Это я вычитал в газете. Надо полагать, что новые археологические открытия сделаны никак не во время рытья окопов и блиндажей.

Настрогал крошку из химического карандаша, заквасил на воде чернила и для пробы написал на клочке бумаги: «Ночь проходит медленно. Луна с трудом преодолевает облака, похожие на льдины».

Сзади подошел Коблик и прочел через плечо эти строки. Он смачно, вкусно расхохотался и спросил: «Чем это вы занимаетесь?!»

Для него это упражнение звучит, вероятно, так же дико, как для меня ашхабадская информация, хотя я отлично понимаю, что жизнь продолжается и Тебтюнисский папирус, безусловно, представляет большую ценность.

9 марта.

Убит командир 448-го полка Яковенко. Это он вывел остатки полка из окружения под Цемином. Это он сказал мне при первом знакомстве: «Если бы я умел писать, я бы написал книгу под названием: «Когда плачет мужчина».

Помню его, красивого, розоволицего, в венгерке синего сукна с серой барашковой оторочкой (самодеятельное обмундирование, которое прощали некоторым военным, любимым командирам, склонным иногда порисоваться своей лихостью). Он стоял перед ротой разведчиков и, спрашивая каждого из них, заносил данные в книжечку. В эти минуты он сильно напоминал мне поэта К. Симонова.

Судьба.

Пришел в полк писатель. Яковенко рассказал ему свою жизнь. Писатель тоже заносил данные в тетрадку. Через три дня Яковенко был убит. Словно оба мы знали о сроках его жизни и нам надо было при этой встрече торопиться, чтобы успеть записать.

Нет, он собирался жить и ничего не предчувствовал!

В огненной проклятой горловине под Цемином не погиб, а здесь, возле Речицы, шел, посвистывая, из штаба полка, и его снял на тропинке снайпер.

Помню, я спросил Яковенко: «Вам бывало когда-нибудь страшно?» Он ответил, что страшно никогда ему не было. В минуты смертельной опасности у него появлялось или полное безразличие от усталости, или же становилось жаль самого себя, жаль своей молодой жизни.

11 марта.

Сообщение Совинформбюро: «Контрнаступление немцев в районе Донбасс — Харьков. Наши войска оставили города: Красноармейск, Краматорская, Барвенково, Славянск, Лисичанск».

Все у нас проклинают союзников. Они воюют не только против немцев, но и против нас: это они дали возможность фашистам, знающим, что со спины им ничто не угрожает, бросить на нас еще 25 дивизий.

Когда воспитываешь ребенка, надо бояться, чтобы не состарить его. Пускай мир раскрывается для него заново. Не забегай вперед, не подсказывай ему преждевременно уже известное тебе содержание драмы.

Надо беречь как величайшую драгоценность непосредственность чувств, первичное видение мира. Ни к чему не надо привыкать — пусть все вокруг ребенка остается в первозданной свежести — и тяжелое, и радостное. Пусть даже будни он воспринимает как слушание музыки.

Не отнимай у ребенка возможности видеть мир своими собственными глазами. Пусть вселенная сначала будет для него такою, как будто это он открыл ее и до него ничего на свете не происходило. Сначала надо полюбить мир, как ребенок любит сказку, а потом уже, в процессе новых открытий и постепенного узнавания все новых и новых вещей и явлений, привязаться к нему еще крепче.

12 марта.

Всюду лужи. На складе в АХО нет сапог, а мои развалились во время последней командировки. Хожу в валенках,— ноги, конечно, мокрые.

13 марта.

Все разъехались и разошлись в полки, батальоны и роты. В избе пусто. Полы подмыты. Топятся печи. На улице солнце и ледок на подсушенных ночным морозом лужах.

Такое чувство, словно ты нагрешил перед этим и теперь тебе отпущены все грехи.

В пустой, тихой и чистой избе сразу же захотелось работать. Написал для армейской газеты маленький рассказ «Синяя рубашка».

Переписал рассказ начисто, вышел на дорогу к Лебедин-цу. С острою внезапностью, почти с болью, услыхал песню первого жаворонка. Слишком еще много снега в лесу и в поле,— не ожидал.

Я снял ушанку и слезами радости приветствовал поющую птицу.

14 марта.

Ходил в Бор в пудовых от воды валенках. Туда и обратно — километров шестнадцать. Получил наконец сапоги: голенища— кирзовые, головки — яловые, подметки кожимитовые, каблуки-набойки хорошие — кожаные.

На дороге видел двух лошадей. Одна уже кем-то съедена: осталась требуха, ноги и голова; другая еще дышит, и около нее сидит боец с винтовкой за плечами, курит. Под голову лошади он подложил клочки сухой травы, как будто еще не верит, что лошадь больше никогда не встанет.

Перед закатом в нашу избу проникло ущербное солнце. С детства я помню сотни, тысячи вечеров... И всегда в этот час было чувство щемящей утраты и потерь! Кажется, что я ощущаю все вечера далеко за пределами своей собственной жизни. Я вижу, я чувствую вечера предшествующих веков.

На днях я прочел «Микеланджело» Ромена Роллана. Когда я думаю о скорби и терзаниях Микеланджело, я думаю о его вечерах.

В юности в этот час присоединялось еще острое ощущение огромности вселенной и ожидание, что обязательно должно что-то произойти. Но что? Что произойдет? Это томило, держало под напряжением.

В окраске вечеров, как в зареве пожаров, есть что-то героическое, а значит, и трагическое.

Мне всегда было трудно в час заката оставаться в помещении, обязательно надо было выйти под открытое небо. Вышел я и сегодня. Под новыми сапогами хрустят на дороге ледяные сухарики подтаявшего на солнце и застывшего к вечеру снега.

Вечер поразительной красоты.

Стекшая за день в низины вода остекленела между кустов, образовала маленькие твердые озера с отшлифованной до зеркального блеска зеленоватой поверхностью. А вокруг них снег — сиреневый, с оранжевыми искрами под последними лучами солнца, и сине-лиловый в тени. Освещение неправдоподобно сложное, многоцветное.

Лужи и наливные, недолговечные весенние озера заледенели, а подо льдом уходит вода: стукнешь по ледяной крышке ногой, и слышно, что там пустота. Одну крышку я проломил сапогом и, подобрав прозрачную плиточку, с детским удовольствием пустил ее по озерку. Она разбилась на стеклянные осколки, сказочно легко скользнувшие по льду, и каждая стекляшка светилась против солнца аметистовотопазовой прозрачностью.

Черная вереница изб со скелетами обнаженных стропил на крышах настойчиво твердит о народной беде, о разоренных человеческих гнездах, стыдит и не дает забыться.

«Самое главное — жить и делать свое дело, и смотреть, и слушать, и учиться, и понимать, и писать, когда у тебя есть о чем писать, но только не раньше и, черт возьми, не слишком много спустя... Главное — работать и научиться этому» (Э. Хемингуэй. «Смерть после полудня»).

Коблик, когда встает утром с койки, шатается, как ребенок, не в силах проснуться сразу.

Не забыть. Когда шел из Пересы в Слугино, меня поразил глазированный, как эмалированная посуда, пейзаж, покрытый коркой гололедицы. Под вечер все перед глазами блестело. Снежные холмики и бугорки точно слеплены и обожжены в печах, как изделия датского фарфора. В поле — большие сверкающие плоскости, берег реки, скаты оврага — все скользкое, дающее отблеск как посуда, все покрыто как бы окаченным водою и заледеневшим снегом.

18 марта.

Медленно продвигаемся на некоторых участках вперед. ЭП-68 (Корбовский) «обрабатывает» несколько сот раненых в день и направляет их дальше, в тыл.

А Харьков опять в руках немцев. Еще много будет огорчений. Ничего! Народ не может не победить! Никакая самая тончайшая техника истребления не может поставить наш народ на колени.

Мироздание — замкнутое в себе целое, сфера, за пределами которой нет ничего, в том числе нет и пустоты. В какую бы сторону ни протянуть прямую линию — она возвратится в ту самую точку, откуда ты начал вести эту линию, ибо мироздание есть замкнутое в себе целое, хотя и бесконечно.

Так думал Эйнштейн, но представить себе все это зрительно, образно я не в состоянии.

За пределами мироздания ничего не существует, потому что оно бесконечно. Так же как в математике не существует наибольшего числа, потому что к наибольшему числу всегда можно прибавить еще единицу, и так до бесконечности...

В седьмом отделении я сделал выписки из протоколов допроса пленных. За эти дни взято много пленных. Двоих допрашивали даже у нас в избе.

Вот кусок из показаний Франка, взятого под Вязками 5 марта — в тот самый день, когда я там был на НП (делаю выписку из протокола допроса, который вел инструктор Вагнер):

«Утром 5 марта русские начали ожесточенную артиллерийскую и минометную подготовку. Такой канонады мы с товарищами никогда еще не слыхали. Вся земля стонала от разрывов. Через некоторое время наш передний край обороны полностью был разрушен.

Мы перебрались в другой блиндаж, расположенный позади первых позиций. Нас осталось всего четверо от взвода. Неожиданно русские перенесли огонь и на этот участок. Снаряды начали ложиться близко от блиндажа.

Видя опасность, лейтенант и фельдфебель выбрались из блиндажа и скрылись в лесу. Мы последовали через некоторое время за ними. В лесу нас заметил русский солдат. Мы сдались в плен».

В тот же день под Вязками сдался в плен и Петер.

Он сказал на допросе:

«Меня поражает иногда легкомыслие русских. Я помню такой случай: группа солдат из нашей роты днем подползла совершенно незамеченной к русским передовым позициям и забросала их блиндажи гранатами.

У вас передовая плохо охраняется. Никогда нельзя забывать, что передовая на фронте — это та же граница родины и службу надо нести более бдительно. (Собака!)

Вечером у вас на передовой много костров, днем — везде дым и свободное передвижение. Это сильно вредит вам.

Судя по тому, что ваши танки двигались, не зная, что на этом направлении находятся наши противотанковые ружья, ваша разведка работала плохо».

А вот по поводу ухода немцев из котла.

Майер (взят 14 марта в дередане Веревкино):

«Никто из солдат не знал, что они будут отступать из Демянского котла. Когда 1 февраля мы получили приказ об отходе, все были уверены, что нас направят во Францию или на переформирование в Германию. На другой день нам стало ясно, что мы никогда больше сюда не возвратимся, так как мы заставляем следовать за нами все гражданское население.

По приказу командования при отходе мы сжигали деревни, взрывали мосты и склады с боеприпасами и продовольствием. Отход наших войск из котла был для нас совершенной неожиданностью, так как в этом году нам было гораздо легче держать оборону, чем в прошлом.

Перед отходом нам роздали столько продуктов, водки и шоколаду, что мы не могли всего взять с собой и большую часть разбрасывали на дороге.

Большие продовольственные склады мы взрывали. Наши прикрывающие части принимали все меры к тому, чтобы ничего не оставалось противнику. Я, находясь в обозе, в течение нескольких суток наблюдал большие пожары и взрывы.

Как я слышал от товарищей, во время нашего отхода русским удалось настигнуть 94-й полк, который был основательно потрепан ими».

20 марта.

Опять тепло. Лужи на дорогах, и в лесу в низинах тоже всюду вода. Жаворонки играют в воздухе, гоняются друг за другом.

26 марта.

От нас забрали шесть соединений. Получен приказ перейти к обороне.

Между тем на юге немцы продолжают рваться вперед. Мы сдали Белгород. Атаки в районе Жиздры.

Коблика ударила лошадь во время командировки в Валдай. Ушибла ногу. Если с кем-либо из наших агитаторов должно было это произойти, то уж конечно лучшей кандидатуры, чем Коблик, не придумаешь.

28 марта.

Все работники нашего отделения отправились в командировку.

Вчера в восемь часов вечера Баршак собрал нас, чтобы проинструктировать о нашей задаче. Вот она.

1. «Сфотографировать» день в роте — все, что делают бойцы и командиры от побудки до отбоя. 2. На второй день — разобрать недостатки, организовать образцовый распорядок дня, наладить политработу. После этого мы с Кобликом должны были сделать еще по докладу для агитаторов всей дивизии: «Международное положение» (Коблик), «История Ударной» (Ковалевский).

Беседа с Баршаком внезапно была прервана. Кто-то закричал под окном: «Пожар! Выходите!»

Горела, как оказалось, крыша на соседней избе. Ветра не было — острие пламени поднималось вверх ровно, как свеча, но от него излучался жар такой силы, что минуты через две уже пылала дранковая крыша на следующей избе, хотя на нее не упало ни одной искры. А минут через десять горели все пять изб до поворота улицы, где начинается пустырь.