Я всегда хочу думать о женщине лучше, чем другие. Убежден, что среди потока очень легких отношений много случаев настоящей, большой любви. Есть и большие, тяжелые драмы, тоже настоящие, без всякой скидки на легкость.

Кстати, о формуле «война все спишет».

Некоторые оправдывают себя тем, что ежеминутно смотрят в глаза смерти.

Для меня, наоборот, угроза смерти требует от человека еще большей чистоты, чем в обычной жизни. Умереть надо с человеческим достоинством. Это — закон естественной душевной чистоты человека. Перед смертью надо быть собранным. Готовность к небытию требует от человека внутренней завершенности. Поэтому, пока я еще в твердой памяти и разум у меня здоров, я хочу знать все до конца,— знать и самую смерть. Я считал бы себя обкраденным судьбой, обедненным, путь мой был бы не завершен, если бы пришлось умереть во сне или в пьяном виде.

Сексуальная распущенность, ссылки на то, что каждую минуту можешь умереть,— дикая философия, в ней явный недостаток культуры. Интимные отношения перед смертью тоже должны быть ясные, простые, чистые.

Вьюга. Метет. За окном — белый дым метели. В избе мирные голоса хозяев, детей. Хорошо! Мы, в первом эшелоне, уже отвыкли от этого: без местных жителей у нас по-казар-менному пусто.

Весь вечер заходят военные и просят хозяев устроить бойцов на ночевку. Они входят заснеженные, багровые от метели и мороза.

Это идет пополнение. Идут с Калининского фронта, с Волховского. Идут, идут... Конечно, у нас будет что-то крупное.

Среди бойцов опять разговоры: «Когда же второй фронт?» Да кто может не думать об этом? Если бы союзники ударили сейчас, именно сейчас, разгром наступил бы очень быстро. Союзники тянут. Они дождутся того, что Гитлер оправится от наших ударов и сколотит резервы. Это его не спасет, но войну затянет.

19 февраля. Озерки.

Большая дорога, непрерывный поток пополнения. Идут лучшие возрасты —18—26 лет. Есть люди из-под Сталинграда, но большинство — из тылов, еще не бывшие в боях. Несколько авиадесантных дивизий — отборные крепыши.

Яркая, лунная ночь. Идут люди, идут. Уже несколько дней идут на одних сухарях, но идут бодро. Совсем иная картина, чем в прошлом году. Идет замечательное пополнение. Очень много станковых пулеметов, минометов и небывалое для нас количество автоматов.

Вечером в Политотделе — совещание. Выступал и наш Спиридонов. Лейтмотив совещания: остались считанные дни до решительного наступления. Говорили и о кладбищах. Обязательно эвакуировать убитых и раненых по боковым тропам, чтобы подходящее пополнение не видело жертв.

Казахи так любят чай, что был такой случай: они долго не получали кипятку вволю; привели их в баню — они выпили всю горячую воду, и мыться было нечем.

21 февраля.

Только что мы узнали: Демянск окружен!!! Окружила 34-я армия. То, что так долго не удавалось нашей армии. Какое бы это было событие, случись оно дней пятнадцать назад. А теперь все наше внимание поглощено новым наступлением. Командарм, выступая в одной из новых дивизий, сказал, что мы выйдем к Балтийскому морю.

Немцы выводят свои части из неокруженного отрезка коридора к Старой Руссе. Возможно, они это делают, чтобы использовать их как заслон, зная о нашем наступлении.

Бор. Корреспондентский пункт. Только что узнал, что 34-я армия освободила Демянск. Все более становится ясным, что немцы уходят из коридора, чтобы заслониться от предстоящего удара.

«Жизнь не цель, а процесс».

23 февраля.

Иду по звонко-скрипучей лунной дороге. Попался спутник— боец 1916 года рождения. Заветное желание после войны:

— Пожить. Восстановить разрушенное. Разве плохо было? Ведь что человеку надо? Поработать, покушать— и в кино. Что больше?

Немцы густо сбрасывают листовки. Содержание примерно такое: «Тимошенко задумал новое наступление. Вы знаете, чем обычно заканчиваются все его наступления? Таким же провалом закончится и это».

25 февраля.

Вернулся из командировки Артемьев. Захлебываясь, рассказывает о могучей силе, которая движется к передовой. Небывалое для нас количество техники. Народ бодрый, молодой. Настроение боевое. Все леса, опушки, обочины дорог заполнены людьми и техникой, везде танки, «катюши». «Настроение пасхальное, рождественское». Люди по три дня почти ничего не ели и все-таки идут бодро. «Всех лошадей съели,— нам ничего не оставили!» Все верят в успех. И все это Артемьев говорит брызжущей скороговоркой. Получается, что и съедение лошадей — тоже признак бодрости.

Эту тетрадь надо доставить в Политотдел армии, чтобы она была передана в Военную комиссию Союза писателей, а потом — моей семье.

В. Ковалевский

1943 г. Март. Северо-Западный фронт.

28-е — последний день февраля.

Сижу у адъютанта командующего армией, жду, когда придет наш новый командарм гвардии генерал-лейтенант Ноготков. Чтобы скоротать время, кое-что запишу.

Адъютант (капитан) на первый взгляд напоминает дореволюционного денщика. По-видимому, человек спокойный, душевный. Читает «Приключения Робинзона Крузо».

Трудновато было сюда добраться. Машины идут, перегруженные боеприпасами,— большие пробки на дорогах.

Солнце парит спину. В колеях — ручьи. Нехорошо — оттепель может помешать подвозу и сорвать нашу операцию. Лыжники несут свои лыжи на плечах. Если раскиснет еще больше, техника, которой забиты все леса вдоль дороги, застрянет.

Немцы здорово ослабели: никаких следов бомбежки на всей дороге. Они экономят, бомбят только переправы на Ловати и деревни у самого переднего края.

Видел несколько воздушных схваток. Два «мессера» отбили нашего ястребка от эскадрильи и гнали его вдоль дороги, над самыми верхушками елей, потом взмыли вверх, должно быть ничего не добившись. Вообще много авиации. Приходится все время вертеть головой, стараясь угадать: чья? Под вечер больше летало немецких самолетов, но зенитки держали их на большой высоте.

Что-то у нас получается не то, чего мы ожидали. Наступление идет медленно. Посмотрим, что будет дальше.

Командарм принял меня в лесном домике, поставленном саперами, в комнатке, которая напоминает новую подмосковную дачку: янтарные сосновые бревна стен, электролампочка под оранжевым абажуром, занавесочки.

У командарма — орден Ленина и две нашивки за тяжелое ранение. Цвет лица желтый, нездоровый. Если бы на нем не было генеральских погон, вполне можно было бы принять за скромного врача или инженера. Сдержанный, но благожелательный. Договорились о встрече завтра утром.

1 марта.

Трудный день. Опять оттепель.

Командарм сказал: «Мы отложили до 4-го». Встретимся с ним 4-го утром. Он скромен и прост. Кажется, что командование армией свалилось на него как снег на голову. Грустный, озабоченный неудачами. Сказал, что молодые артиллеристы работали неточно. Мало снарядов — дороги не позволяют обеспечить подвоз. Люди истощены длительными переходами и плохим питанием (тоже из-за распутицы).

Потом он увлекся, рассказал, как оборонял Тулу, как всюду, где он воевал, у него были удачи. Его дивизия за оборону Тулы была награждена званием гвардейской. «А вот здесь впервые у меня неудача!»

Он сказал, что начало отложено до завтра. Посоветовал к моменту артподготовки быть в 250-й дивизии (в лесу под Овчинниковой). «Там услышите всю канонаду».

5 марта.

Итак, я в самом решающем месте. На ранней заре проиграли все виды нашей артиллерии — пятиминутный массированный артналет. Наивные люди в шалаше, возле меня, разговаривают о том, что у немцев после такого «сабантуя» никого не осталось в живых и мы пройдем теперь вперед километров на двадцать пять.

Началась методическая обработка заранее разведанных точек. Потом будет ложный, провоцирующий ружейный огонь, чтобы немцы подумали, что началась атака, и выдали бы свои добавочные огневые точки, еще нам не известные. После этого будут окончательно уничтожены все обнаруженные точки и начнется уже не ложная, а настоящая, смертоубийственная атака.

Начальник Политотдела 250-й дивизии (черный полушубок с красно-рыжим воротником) собрал вокруг себя политработников. «Всем быть наготове,— одни заменяют выбывших, другие идут в роты за информацией».

Жду около костра, когда закипит суп из концентрата. После завтрака отправляюсь на КП — вперед. Начальник Политотдела пожаловался мне, что занимавшая это место 2-я гвардейская дивизия не убрала более двухсот трупов и не подобрала оружия: валяются повсюду ПТР, винтовки и даже пулеметы.

11 часов 45 минут. Наблюдательный пункт 250-й дивизии.

Лес. Снег повсюду утоптан, как на плацу. Беспрерывные удары орудий. Яростный хрип раскаленного газа в трубках-ракетах реактивных снарядов. Верхушки трех сосен притянуты друг к другу и закреплены прибитыми к ним досками. Там спрятана маленькая будочка, обитая тесом. Из нее торчит стереотруба. Оттуда комдив руководит боем. Надо взять деревню Вязки (до нее метров четыреста).

Я добрался сюда вместе с ротой автоматчиков.

Слегка морозит. Солнце. Метрах в тридцати от трех сосен— врытый в землю блиндаж начальника штаба. На его бревенчатом накате пристроился парикмахер и кого-то бреет на морозце.

По отрывистым, как реплики, крикам с вышки можно понять. что танки вошли в Вязки, но пехота не поднялась и не пошла следом за ними. Танки утюжат деревню, но они одни. От недавнего боя на подступах к деревне остались наши подбитые танки. Немцы используют их как огневые точки, и нам приходится теперь уничтожать эти танки, которые еще совсем недавно были нашими.

Говорят, что среди офицеров, столпившихся под сосной, стоит и знаменитый танкист, генерал Катуков.

Комдив приказывает послать в атаку лыжников. Он кричит с вышки: «Петров, возьми деревню!» — таким тоном, будто говорит: «Петров, пойди на склад и получи обмундирование».

Я вижу, как цепь лыжников без лыж вытягивается из леса на опушку и начинает перебегать через поле, желтоватое от сухого былья, оттаявшего из-под снега. Лыжники один за другим проходят мимо меня, я вглядываюсь в их лица, но долго смотреть не могу — совестно. Через несколько минут многие из них будут уже трупами.

Привезли на волокушах молодого парня с обескровленным лицом, словно поголубевшим от сияющего сегодня неба. Минометчик с трудом тащит на спине раненого товарища. Устал, положил товарища прямо на снег, сел рядом и отдыхает. Оба молчат. На снежной тропе то здесь, то там пятна крови. Смерзшаяся ярко-алыми комками, она на снегу кажется чем-то посторонним для человека, словно это что-то лишнее, поэтому ее выкинули.

На обочине лесной дороги сидят бойцы — ждут своей очереди к смерти или к бессмертию. Еще подтягивают артиллерию,— бой будет идти весь день. Прошло несколько волн наших штурмовиков и бомбардировщиков. Черный, нефтяной цвет вспышек от немецких зенитных снарядов.

Бессмертный солнечный свет на лесном снегу, пестром от резких синих теней. Хочется мира, детского смеха, беззаботных, радостных детских игр.

Болотные сосны зимою сильно желтеют и принимают горчичную окраску (не то что боровые).

Идут обратно наши бомбардировщики. Когда они летели бомбить Вязки, я успел их сосчитать. Сейчас они идут ниже, и поэтому кажется, что они проносятся стремительнее. Считать трудно (сколько из них не вернулось?), но я все-таки пытаюсь. Нет, не смог — меня сбила со счета, отвлекла неизвестно откуда появившаяся тетерка.

Рев моторов, свирепые залпы РС, одиночные, торопливые винтовочные выстрелы и где-то рядом заливистые, длинные пулеметные очереди, наконец, тут же метрах в двухстах, молодое пополнение учат бросаться в атаку, парни кричат: «Урра-а!..» А тетерка продолжает здесь какую-то собственную, отдельную от мировых событий лесную жизнь.

До чего же странно было видеть, как она спустилась на самую маковку высокой сосны. (Может быть, только там она ощущала простор, а внизу было слишком людно?) Грузная, неуклюже большая для верхушечки, где мы привыкли видеть лишь малых птичек, тетерка посидела не больше полминуты и полетела куда-то дальше.

6 марта. Утро.

Командарм показал мне карту, пеструю от свежих разноцветных пометок.

Я сказал ему о своем впечатлении: «Много техники, но людей мало». Он подтвердил: «Сил маловато, но мы берем техникой».

Однако Вязки так и не отняли еще у немцев.

Разговаривая со мною, он то и дело брался за трубку (адъютант соединял его то с одной дивизией, то с другой). Командарм приказывал: «Дать больше огня!», «Ты отвечаешь за дивизию! Ты разбазарил дивизию — десять тысяч человек. Ведь что это такое?!»

Адъютант соединил его с начальником артиллерии Макаровым. «Почему нет огня?» — спросил он Макарова и, выслушав ответ, снова спросил: «Почему же я не слышу?»

Ушел я от него в час дня. Мне повезло: обычно приходится трястить в кузове, а тут машина, которую я остановил на перекрестке, оказалась пустой, и приветливый водитель пригласил меня в кабину. Но ехал я с ним недолго. Через несколько минут нам обоим пришлось «обнимать землю» — мы даже не успели разговориться.

Впереди нас, едва мы отъехали от перекрестка, начали рваться мины, ложась возле дороги. Сначала я подумал, что саперы расширяют здесь дорогу и подрывают минные поля. Но машины, ехавшие впереди нас, остановились, из них один за другим начали выскакивать водители. Некоторые бросились бежать к недалекой опушке леса, более благоразумные приземлялись тут же, у машин. Остановил машину и мой. Мы выскочили в разные стороны и залегли — он слева, я справа от дороги.

Когда мотор заглох, отчетливо стал слышен вой нащупывающих нас мин. Разрывы слышались через каждые три секунды. Мины ложились ровно, как по линейке. Кажется, после шестой или седьмой мины мой водитель привскочил, сел на снегу и с удивлением посмотрел, как возле него после взрыва все еще катятся по инерции комки мерзлой земли. Потом он несколькими рывками снял туго сидевший на ноге валенок. Снял, пощупал сквозь портянку ногу, потом утробно, точно рот у него был забит кляпом, застонал, завыл и ничком повалился на снег. Но лежал он только мгновение — тотчас же подхватился и опять сел, весь сосредоточившись на боли в ноге.