Мой полушубок — убогой прочности. Месяца не прошло, как я его получил в АХО — уже отрывается рукав. У Кунина взял цыганскую иглу, которой он вытаскивает фитиль из светильника, у Артемьева — суровые нитки. Этот хозяйственный человек захватил льняные нитки из Шутовки. Это моя первая работа в таком жанре. Полушубки присланы в армию из Монголии.

Язык:

«Надо выбить из него пыль!»

«Не занимай площадки». (Не перебивай в споре, дай говорить.)

«Скрипучее дерево долго стоит».

«Не ербези заради бога, дай спокой».

«Я больше никогда не могу выспаться — стар стал».

«За пупок держится. Болен. Все нутро болтается».

«Внезапная хохотушка».

12 февраля.

Лисаветский отправился в командировку. Я пошел его немного проводить. Спросил, жалеет ли он, что сейчас нет около него рояля.

Он сказал, что рояль может заменить ему всех людей. В мирное время у него было две комнаты и в каждой — по инструменту.

— Я человек запойный. Иногда я могу месяц не прикасаться к женщине, а потом шесть дней подряд сходить с ума. Так и с музыкой. Когда я окончил институт, я полтора года копил деньги и купил за пять тысяч пианино, в то время как можно было достать за две тысячи.

Помолчав, он сказал вне всякой связи:

— Как человек некрасивый, я хочу верить, что мне доступны красивые женщины, поэтому я избегаю некрасивых.

У этого человека есть на все быстрый и своеобразный ответ. Его несчастье в том, что он не имеет руководящего стержня, целенаправленности. Он скептик и циник, но по существу ему бы следовало «петь молитву жизни». Что сломало его? Он глушит чувство своей неполноценности, маскирует его сквернословием и испусканием яда и смрада.

Он хорошо говорил о воспитании сына. Сказал, что воюет за отца, которого стронули с места и не дали спокойно умереть, и за сына, которого он сейчас не имеет возможности воспитывать.

Признался, что у него не может быть счастливой семейной жизни. А нормальное воспитание может быть только в семье.

Не чувствует он себя хорошим воспитателем и потому, что хорошо воспитать может только тот, кто отказался уже от самого себя, для которого что-то свое уже недостижимо. Таким образом, для каждого человека воспитание сына—это одновременно и акт безнадежности и в то же время надежды.

— Я бы хотел научить сына любви к жизни. Научить его слышать и видеть, воспринимать жизнь как можно шире и глубже, всеми гранями. Я бы не стал ничего ему ни навязывать, ни искривлять его роста. Пускай бы развивался таким, как это ему свойственно. Я бы не ждал от него, чтобы он был обязательно деятелем, ведущим за собой. Нет. Меня удовлетворило бы, если бы он был спокойным, вдумчивым созерцателем, который понимает и чувствует всю глубину жизни. В воспитании сына надо отдавать все свое горение, все свои стремления, а это возможно только тогда, когда откажешься от самого себя.

Не меньше километра мы прошли молча. Он убыстрил шаги. По-видимому, теперь ему хотелось остаться одному. Я взглянул на него. Меня поразила его бледность, словно он лишился сил оттого, что был так откровенен. Черты лица его обострились, он стал еще более некрасивым: на иссиня-блед-ных щеках густо проступила неряшливая щетина — сегодня он не побрился. Остановившись, он сунул мне руку, давая понять, что нам пора расстаться. На прощанье он сказал:

— Человечество, три тысячи лет истекая слюною, потом и кровью, куда-то стремилось. Вечная спешка и суета. Собственно говоря, ему теперь больше ничего не надо. Лет пятьдесят просто спокойно пожить. Не надо развивать больше никакой философии — уже все есть, имеется все на любые вкусы. Надо просто спокойно пожить лет пятьдесят.

13 февраля. Красная Нива.

Уже третий день хожу с Кобликом по военным дорогам, на этот раз по ближним тылам.

Мы вышли из Озерков 14-го й пошли пешком. Коблик начал разговор о преподавании истории, об опыте предшествующих поколений. Он сказал:

— Мы плохо изучаем историю. На всем земном шаре плохо используют опыт предшествующего поколения.

Я ответил:

— Емкость человеческого сознания ограничена. От предшествующего опыта, от истории мозг человека усваивает лишь самое необходимое. Остальное отмирает в памяти, выбрасывается организмом. Главное ограничение в использовании предшествующего опыта — сама природа человека. В этом тайна жизни и ее прелесть. Опыт отцов усваивается детьми в разумно ограниченной дозе. Спасительный закон таков, что ребенок воспринимает все заново, с первозданной свежестью, как будто до него вселенная не существовала.

Коблик ничего не ответил. Мы молча прошли под серым пасмурным небом еще километра полтора. Березы и ели то подходили к самой дороге, то отходили, открывая широкие поляны, как паузы на нашем пути для глубокого вздоха.

Я продолжил, как будто не было никакого перерыва:

— Таков закон природы. Человек должен повторять некоторые ошибки своих отцов, дедов и прадедов. Человек имеет право ошибаться. Он никому не хочет передоверять живое ощущение жизненного пути — от рождения до смерти. Он не может отказаться от этого пути только потому, что этот путь уже прошел его отец и многое на этом пути отцу не понравилось. Нет, сын хочет тоже ощущать жизнь с начала и до конца, со всеми ее ошибками и радостями.

Отец прошел по Военно-Сухумской дороге, он восторгался этим маршрутом. Но разве он может сказать сыну: «Что ж, ты не доверяешь мне, тому, что я рассказал тебе о моем опыте на этом пути? Не ходи по этой дороге, я уже все на ней видел, иди по новому пути»? Нет, сын хочет сам все увидеть.

Коблик словно не слушал меня. Он вдруг сказал:

— У человечества нет никакой конечной станции, конечной цели. Оно, как животный вид, придет только к своему концу, к гибели, как, закончив свой жизненный цикл, вымерли ихтиозавры и другие животные.

Я возразил ему:

— А может быть, они вымерли, не завершив цикл, а только из-за изменившихся условий существования. Просто ихтиозаврам с охлаждением климата перестало хватать корма, их стали одолевать другие виды, которые легче приспособились к новым условиям. Если человечество овладеет законами природы — оно станет бессмертным, ибо всегда сможет создать самые выгодные условия для своего существования.

На пути нам попалась срубленная береза. На снегу резко выделялись, как оранжевые брызги, опилки и щепки. Ствол уже был распилен на части. На одном из кругляков мы уселись отдохнуть. Я спросил Коблика:

— Как вы думаете, достигнет ли когда-нибудь человек личного бессмертия?

Коблик ответил:

— У Циолковского есть об этом очень интересные мысли.

— Это того Циолковского, который мечтал о космическом полете на ракетах?

— Да, того. Между прочим, благодаря его идеям создана и наша «катюша». Удивительно своеобразный, яркий мыслитель-фантаст. Он считал, что в околосолнечном пространстве есть более зрелые миры, чем наш, и разумные существа там уже достигли стадии личного бессмертия. Обязательно прочтите его «Научную этику». Много спорного, но основные мысли поразительно интересны.

Я сказал:

— Давайте пофантазируем о бессмертии еще. Если число возможностей бесконечно, значит, человек бессмертен. Иначе — мир конечен: он кончается на смертности человека, на отрицании такой возможности, как бессмертие человека.

Но ведь мир конечен и в том случае, если у него отнять такую возможность, что человек смертен. Лиши мироздание хоть одной возможности (варианта), и этим самым ты признаешь его конечность.

А если ты признаешь бесконечность вселенной как аксиому, как абсолютное положение, то должен признать возможность любых явлений и не только в потенции, а то, что в любой данный момент существует все, что угодно. Значит, любое явление одновременно существует и в то же самое время не существует. Следовательно, человек одновременно смертен и бессмертен. А значит, и вселенная одновременно бесконечна и конечна, вселенная познаваема нами и непознаваема.

Все едино и одновременно бесконечно по разнообразию явлений: свет можно превратить в звук, и, наоборот, звук можно превратить в жидкость или в твердое тело, свет можно превратить в мануфактуру, в хлеб, в самолет. Все во вселенной взаимообратимо. Ведь Земля и все, что существует на ней, когда-то были частицей газообразной туманности и светом. В основе всех вещей, всего сущего лежит единое и в то же время бесконечно разнообразное начало. Разница между различными веществами (вещами, элементами) в количестве и качестве, но все сделано из одного теста. Мир в одно и то же время состоит из одного и того же и одновременно же из бесконечно разнообразного.

Пошел необычайно густой снег. Он падал огромными хлопьями. Лесное пространство замутилось. Идти становилось все труднее. Казалось, что и мысли наши стали увязать в этом необыкновенном обилии снега. Мы замолчали и уже до самой Красной Нивы не произнесли больше ни слова.

Едет грузовик, случайно зацепил и волочит за собой деревце. Коблик очень удивился, когда я сказал, что это сосенка.

— Разве сосна бывает такая маленькая?

Оказывается, он думал, что сосна и ель — это одно и то же: когда деревце маленькое — называется елкой, подрастет — становится уже сосной. Тут-то и выяснилось, что Коблик, кроме березы, вообще не знает ни одного дерева.

Лес он впервые увидел на фронте. Он очень тяготится незнанием природы и понимает, что это ограничивает человека, обедняет его. Говорит, что многому научил его я. Он сказал:

— До войны я был с природой на «вы».

Я ему ответил:

— Сознайтесь, что вы даже не знали ее адреса.

Коблик посмотрел вокруг себя широко раскрытыми глазами и сказал:

— Природа всегда торжественна, она как бы полна сознания важности каждого данного мгновения.

Я помогаю ему закончить мысль:

— Природа вечно творит, но будней она никогда не знает.

И мы говорим, что и человек должен стремиться к такому же состоянию.

Мне кажется, что дело не только в том, что он горожанин. Не было у него раскрытое™ к природе.

У меня к ней с детства молитвенное отношение. Я рано начал чувствовать, что тайна одного какого-нибудь цветка — это тайна всей вселенной. Если можно было бы разгадать тайну одного цветка — стала бы понятна тайна и всей вселенной. Я — сорокапятилетний человек, до сих пор помню мое детское восприятие природы: лучи вечерней звезды, которые делают ее похожей на летящую ласточку (помню даже место в Рыльске, около ограды собора, где пришло мне в голову это сравнение — мне было шесть-семь лет), водоросли подо льдом, вороха опавших дубовых листьев, которые я на бегу разбрасываю, взбиваю ногами, спутанных, стреноженных коней на росных вечерних лугах и многое, многое другое...

В лесу мы сели отдохнуть. Попалось очень удобное деревце, выгнутое у основания, как кресло. Коблик сел в кресло, я—рядом на трухлявом пеньке.

Коблик горько сказал, что он чувствует, как он обеднен догматичностью, нивелированием.

— Помните, мы говорили, что не изучаем свою историю, не пользуемся опытом прошлого. Человек без прошлого об-краден. И он в то же время виноват перед предшественниками. У него нет своей истории.

Трухлявый пень, на котором я сидел, не выдержал моей тяжести и неожиданно рухнул, подломился у самого корня. Я свалился в снег. Нет ли в этом тайного, символического смысла? Посмеялись. Это встряхнуло нас обоих, и мы пошли дальше.

17 февраля.

Великолепные вести: освобожден Харьков! Рушатся старые рубежи немецкой обороны. Сколько тысяч несчастных жителей вынуждены были копать для немцев противотанковые рвы, возводить оборону против своих родных братьев! В прошлом году мы не могли освободить Харьков, попали в мешок и потерпели поражение. Теперь Харьков — наш!

Хорошая речь Рузвельта.

Едем с Кобликом делать доклад о международном положении. Коблик говорит о стиле речей Черчилля, Рузвельта, Сталина. Я ему помогаю:

— Черчилль — отчитывается, когда выступает на трибуне; Рузвельт — проповедует; Сталин—докладывает.

Долгий разговор с армейским гинекологом и подполковником Дубенем из Политотдела тыла. Говорили об отношениях мужчин и женщин на войне.

Дубень еще раз рассказал историю Бунаевской, аптекарши-фармацевта в госпитале. Начфин госпиталя из ревности (причина — Бунаевская) выстрелил в начхоза. Тот ради спасения упал как подкошенный, хотя не был даже задет пулей. Начфин подумал, что убил его, и, выйдя в соседнюю комнату, как сказал Дубень, «вывернул себе мозги»—покончил с собой.

Дубень пытается дать свою классификацию отношений между мужчинами и женщинами на фронте.

Первая категория. Молодежь, работающая в госпиталях и в медсанбатах. Впервые устраивают свои семейные дела, вступают в брак официально. Ни у него, ни у нее в тылу нет никого — семьи еще не было. В этом случае ничего нельзя возразить.

Вторая категория. Работают вместе муж и жена, которые поженились еще до войны. Хорошо работают.

Третья категория. У него и у нее есть семья в тылу и дети. Оба знают это и друг друга не обманывают.

Четвертая категория. Он — семейный, у него дети, посылает в тыл алименты; девушка, с которой он сошелся, все знает. Когда ее вызывают для душевного разговора, она просит не вмешиваться в ее дела и говорит: «Война все спишет, а потом разберемся».

Пятая. Прямое распутство (таких мало). Он и она меняют без разбора партнеров. С такими идет борьба: их смещают, понижают, разъединяют, удаляют из армии.

Официальной точки зрения по сексуально-бытовым делам в армии не существует. В основном придерживаются правила: мешает работе или нет? Это естественное мерило.

Недавно удалили из армии некую девушку-фельдшерицу. К ней привязался старик 60 лет, генерал-майор. Ее поведение компрометировало этого генерала, снижало авторитет,— значит, мешало его работе и таким образом снижало боеспособность дивизии.

Дубень перечислил только основные категории, есть тут и другие оттенки.

Сожительство облегченного типа довольно распространено в медучреждениях. Бывают фронтовые связи и у штабных с медработниками. Но беспорядочных смен партнеров, распутства — мало, по сведениям Политотдела.