Я:

— Очень многое после революции необходимо было сломать. Но инструмент для ломки по инерции продолжал действовать слишком долго.

Рубельников:

— Интересно решить вопрос: в чем были допущены ошибки?

Коблик:

— Как бы мы ни ошибались, даже в наших ошибках было благородство. Умные люди никогда не смеются даже над Дон-Кихотом. Мы пытались перескочить кой через что. Жизнь учит тому, что это невозможно.

Прошу срочно доставить эту тетраЭъ в Политотдел Ударной армии для передачи ее моей семье по адресу: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3.

В. Ковалевский

Озерки —1943 г. Ленинградская область. Северо-Западный фронт.

23 января.

Нарядная, праздничная лунная ночь. Свежевыпавший снег так блестит, что кажется, звезды лежат на земле.

24 января.

На юге великолепные успехи. Взят Армавир. Под Сталинградом свершилось нечто поистине величайшее! Когда изучаешь все наши слабости здесь, на С.-З.Ф., нелепости в политработе и порою безграмотность командиров, не понимаешь, как можно было разбить немцев на юге и под Ленинградом. Что там, другие люди, другое пополнение, другие резервы? А может быть, мы действительно недооцениваем особых трудностей нашего фронта и напрасно себя бичуем? Может быть...

Продолжаю читать «Севастопольские рассказы».

Читаю молитву у Толстого («Севастополь в августе»).

Вот еще (помимо страха за семью в тылу) разительное отличие от наших переживаний: у нас нет бога!

Когда я читал в юности «Севастопольские рассказы» — не видал еще войны. Описываемое Толстым мне казалось глубокой древностью. И только теперь, вкусив от древа познания добра и зла, я чувствую такую свежесть рассказов Толстого, словно я современник обороны Севастополя.

Нам дали хорошего связного, пожилого бойца-колхозника: Твердов из Ивановской области. Он напоминает мне севастопольского солдата. Топит печку с таким усердием, что сегодня у нас запел сверчок — отогрелся.

Подсел на розвальни к бойцу. Спросил его: какое его заветное желание, что бы он хотел, когда кончится война?

Он мне ответил, что хотел бы того же самого, что было у него до войны. Он жил в Восточном Казахстане, на Иртыше. Колхоз богатый: у каждого колхозника в единоличном пользовании было по две-три свиньи и до десяти овец. Хлеба вволю. Был случай: все сараи, склады, амбары переполнены. Хлеб, заработанный на трудодни, подвозили прямо к порогу хаты и сваливали у порога—куда хочешь, туда и девай. Жена пишет: «Новый хлеб не трогали, доедаем еще твой», то есть тот, что до войны заработал он сам.

26 января.

В избушке Политотдела нет никого, только мы двое с ординарцем. Он точит напильником зубья пилы. Я спросил его: что бы он хотел после войны, какое у него сокровенное желание?

— Какое желание? Жить хорошо — вот какое желание! Работать по специальности. Первое дело повидаться, конечно, с родными. Домой поеду — не на Украину же. А потом поищу, где лучше работа. (Он электромонтер.) Города разрушены. Теперь все внимание будет обращено на строительство. Поеду куда-нибудь на новостройку.

Сегодня у меня прекрасное настроение с самого утра. Так подействовала на меня командировка. Это — прежде всего свобода. Здесь я ни от кого не завишу. И опять новые люди, новые материалы.

Коблик был против моей командировки. Он сказал:

— Командировка — это бегство от самого себя. Вместо того чтобы сесть за стол и написать для нашей газеты или для «Комсомолки» — уход в командировку.

Я возразил Коблику:

— Сократ говорил: «В какое бы далекое путешествие мы ни отправлялись — мы всюду носим с собой самого себя». Никуда от самого себя не убежишь.

Коблик:

— На Сократа можно валить что угодно,— от него не осталось ни одного фрагмента.

27 января.

В одиннадцать утра беседовал с командующим артиллерией Макаровым. Отличный генерал, умница. Смуглый, подвижной, вяловатою кожей лица напоминает актера, привыкшего к гриму и массажу.

Я расспрашивал об «Иване Грозном». Генерал не в восторге от действий этого миномета. Конечно, разрушительная их сила очень велика. Но они бьют по площадям, не по целям, и с очень большим рассеиванием. Надо слишком много снарядов, чтобы добиться подавления огня противника. Мы же могли выпустить только по 10 —12 на гектар. И результат, несмотря на моральный эффект, был плохой — огневые точки продолжали жить.

Кроме того, перед самой атакой приходится отводить свою пехоту назад метров на триста. Это сводит к нулю многие усилия; когда после залпа пехота возвращается и идет в атаку, потрачено уже столько времени, что немцы успевают опомниться.

Еще один крупнейший недостаток. Рамы, с которых взлетают «Иваны Грозные», примитивны. Чтобы установить их после залпа или повернуть на несколько градусов, надо затратить около шести часов (!). Кроме того, «Иваны Грозные» действуют только с близких дистанций,— значит, всегда стоят в полосе усиленного обстрела вражеской артиллерии.

По мнению Макарова, обычная стволовая артиллерия сделала бы куда больше, если бы она выбросила столько снарядов, как М-ЭС.

Основная жалоба Макарова: мало снарядов. Разработав план операции, подсчитав, сколько надо на гектар, он сделал заявку. Ему прислали только десятую часть снарядов.

«Катюша» — вне всяких подозрений и упреков. Костикову стоило бы поставить памятник при жизни. Почти все контратаки немцев были отбиты с помощью «катюши».

«Катюша» М-13 — осколочного действия, М-2 — фугасного.

Но и для «катюш» не хватило снарядов: два-три залпа, и приходится ждать, пока подвезут еще.

Читаю свежие газеты.

Встреча Рузвельта и Черчилля в Северной Африке, в Касабланке. На пресс-конференции Рузвельт предложил, чтобы встреча именовалась: «Конференция по вопросу о безоговорочной капитуляции Германии, Италии и Японии».

Обсужден единый план наступательных действий.

Союзники боятся наших успехов и, может быть, в самом деле что-то предпримут в Европе.

Говорят, что Гитлер объявил тотальную мобилизацию в Германии, вплоть до детей и стариков, ввиду того что «империя находится в опасности». Это звучит весьма приятно.

Из коммюнике министерства информации (Англия):

«Премьер Сталин получил сердечное приглашение встретиться с президентом и премьер-министром, причем в таком случае встреча состоялась бы значительно дальше на Востоке. Сталин, однако, не смог покинуть Россию в настоящее время в связи с большим наступлением, которым он лично руководит в качестве Верховного Главнокомандующего».

Конечно, не надо никуда ехать. Тем более в Африку («В Африке — ужасный Бармалей»). Великолепный отказ. Веско, солидно. И руки остаются свободными. Если бы он присутствовал на этой встрече, то все дальнейшие действия в Европе, всякие промедления и оттяжки связывались бы отчасти и с его именем. Нет, хорошо иметь свободные руки.

1 февраля.

Сегодня я спросил одного вестового, колхозника из Алтайского края, что бы он хотел после войны. Он встрепенулся от удивления:

— Как что хотел бы? Советскую власть хотел бы! Опять строить советскую власть! (Очевидно, он думал не об Алтае, а об оккупированных областях.)

Серый на вид человечек, с маленькими глазками, на рыжей с седоватою гривой лошадке, хочет «строить советскую власть». Когда встречаешься с таким человеком или с таким, как ординарец комполка Соловей, или с людьми из «веселой роты» разведчиков (447-й полк), сознаешь те качества нашего народа, которые спасли Родину от страшного нашествия фашистов, и меня все реже и реже мучает мысль, что на войне мне неизвестно что-то самое главное. Я понимаю все больше и больше, почему мы терпели поражение, почему мы побеждаем и победим окончательно.

3 февраля. Озерки.

Сейчас мы все вместе кричали «ура».

Получен «В последний час» Совинформбюро. (На этом развороте тетради я сохраню номер нашей армейской газеты.) Вот две фразы из сообщения Совинформбюро:

«2 февраля 1943 г. историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск.

Захвачено свыше 91 000 пленных, из них более 2500 офицеров и 24 генерала».

«Таков исход одного из самых крупнейших сражений в истории войн».

К нам в армию прибыли два маршала: Жуков и Тимошенко. По-видимому, предстоит решительный штурм Демянской группировки. Пришла целая дивизия ствольной артиллерии. (Вспоминаю слова Макарова, что стволы сделали бы гораздо больше, чем «Иваны Грозные».)

Когда я был у начальника химслужбы Безкаравайного, он получил распоряжение расставить по переднему краю ды-« мовые шашки, чтобы вызвать на себя огонь, отвлечь, создать ложную картину.

На стене в нашей избе — два трогательных ящика. На левом написано: «Получение», на другом: «Домой». Из правого почтальон каждый день забирает наши письма в тыл.

Вечером — совещание политработников. Докладывали те, кто ездил по батальонам и полкам проверять партработу.

В 7-й гвардейской немцы разгуливали по рубежу довольно-таки свободно — гвардейцы их не беспокоили, стреляли мало. Кто-то из коммунистов заговорил об этом. Созвали партсобрание, обсудили, заклеймили, постановили и прочее. После этого немцы вынуждены были прятаться — гвардейцы стали больше расходовать патронов.

Спрашивается: а где был командир? Неужели он сам не мог навести порядок? Ведь это же преступление! Только загнав немцев в норы и держа их все время в напряжении и страхе, можно морально подавить их.

Надо беспощадно бороться против боязни своею активностью вызвать на себя ответный огонь немцев.

Совещания, уговоры порою в нашей армии подменяют четкий, беспрекословный приказ. Политработа—великое дело, но ее область должна быть обозначена более определенно.

Во время совещания прочли «В последний час». Немцев гонят. В конце концов получится, что они воевали лишь за то, чтобы быть похороненными на советской земле.

Мало снарядов. В одной из батарей артиллеристы заявили о том, что они согласны до конца войны отказаться от зарплаты, лишь бы прислали на эти деньги снаряды.

4 февраля.

Гвардии майор Артемьев сам выстирал себе носовые платки и, развешивая их на двери, сказал:

— Надо скорее все постирать, пока погоны не навесили!

Теперь у нас все время шутки и разговоры о погонах и офицерской чести. Вчера Лисаветский читал всему коллективу тезисы, присланные из Политуправления фронта: «Честь советского офицера». Меня, как старшего, постоянно расспрашивают об офицерстве царской армии.

Часто шутим в столовой, где людно. Смешно бывает, когда в полной тишине, в ожидании, пока подадут первое, раздается мерный хруст сухарей, поданных вместо хлеба. Много смешного и нелепого в жизни командира, если подходить к нашему фронтовому быту лишь с точки зрения старой офицерской чести. Как сохранить погоны, если приходится таскать на плечах вещевой мешок? Как быть, когда приедешь в Москву с чемоданами? Нет ни такси, ни извозчиков, как доставить груз домой,—ведь тяжелую кладь офицеру с погонами нести неприлично — теперь это запрещено.

Если бы я теперь приехал в Казань, я бы уже не смог помочь своим и сам пойти на базар. Пришлось бы задуматься, где колоть дрова.

Возница, в сани которого я прыгнул, сказал:

— Прошлая война скинула погоны, а эта надела. При царе говорили: «Ваше благородие». А как же теперь будет обращение?

В частях проводятся об этом специальные беседы. Молодежь принимает погоны очень просто, естественно, а старикам, которые помнят, «с чем кушали» погоны при царизме, приходится растолковывать.

Командир 448-го полка Яковенко сказал:

— Если бы у меня были способности к литературе, я бы написал книгу под названием: «Когда плачет мужчина».

Он плакал только один раз — когда узнал, что немцы убили его сестренку, которую он сам нянчил.

Потом он рассказал, как рыдали партизаны, когда опустили в могилу товарища. Перед этим они немного йыпили. Когда убитого поднесли к могиле, Яковенко — он был тогда их

командиром,— увидев слезы на глазах у одного из партизан, крикнул:

— Не сметь плакать! Партизаны не плачут!

Каждый бросил в могилу по горсти земли. Кто-то выкрикнул имя убитого, и тут уже не выдержали, заплакали все.

Яковенко разрешил салют: по диску из автомата и по полдиска из ручного пулемета.

Боевая дружба. В 86-й бригаде был убит старший лейтенант Кузнецов: пуля — в сердце.

Когда об этом узнал его друг, старший лейтенант Чуднов, он ночью, под огнем немцев, нашел труп Кузнецова. Вместе с бойцами он принес Кузнецова на КП батальона. На другой день его похоронили с почестями, с салютом. Вечером этого же дня Чуднов был сам убит.

Во мне осталось уже очень мало места — я переполнен своими наблюдениями войны. Я ничего еще не сделал, ничего не вынул из своего до отказа набитого закрома, и мне некуда складывать.

Я могу найти новые детали человеческих характеров, новые повороты в сюжетных ходах, но основное я уже видел и слышал. Я нашел и подобрал множество зерен, теперь их надо выращивать садоводу-художнику.

Нужен письменный стол и тишина.

Я хотел бы иметь право ответить тем, кто через много-много лет спросит: «Что ты делал на войне?»:

— Я был твоим глазом и твоим ухом!

Письменный стол и тишина. Тишина — это и мир, то есть окончательное решение судеб моего народа.

Самое слабое место в нашей армии — средний и младший командир. Кадровые вышли из строя, выбиты, осталась из них лишь тончайшая прослойка. Новые командиры — сплошь да рядом из бойцов, прошедших краткосрочные курсы (2 — 3 месяца). Они не умеют принимать самостоятельные решения в бою. Вот почему политработниками затыкают дыры.

6 февраля.

Вот уже два вечера подряд у нас в отделении происходит своеобразная игра. Мы засиживаемся до трех часов ночи. Как только Баршак засыпает, обстановка становится непринужден-

Ю В. Ковалевским

289

ной. При свете коптилок мы сидим, сидим, давно уже хочется спать, но всем не хватает чего-то, и мы продолжаем сидеть.

Позавчера, по предложению Коблика, мы решали, кем бы каждый из нас был в Америке.