Трое его сыновей на фронте. Вестей ни от одного из них нет. Две дочери кончают курсы медсестер.

В суждениях о житейских, бытовых вопросах он очень здрав и прост: логика безукоризненная, но фундамент узкий, ограниченный фанатизмом.

По-народному верны и метки его суждения о быте, о людях, о повседневно-базарном. Он очень наблюдателен. Но в своих религиозных формулах убог и фанатически слеп. Великолепный знаток «Священного писания». Говорит на первый взгляд очень убедительно, и если добровольно приглушить в себе разум — кажется даже ясновидцем. Но вдруг какая-нибудь слишком уж резкая небылица разрушит иллюзию — и передо мною сидит на липовой дуплянке сапожника экзотический слепец, счастливый только потому, что он во всем видит лишь то, что сам хочет видеть.

По его верованию, скоро наступит конец света. Уже были все последние предупреждения людям от бога. Он посылал людям даже пророков, но ничто не помогло и не могло помочь.

Гитлер тоже — бич божий, посланный людям, как самое последнее предупреждение. Мы обязательно победим. (Сапожник подтверждает это яркими цитатами из Библии.) Но за победой последует неумеренная похвальба: «Мы сами победили! Победили без бога!» Затем—суд божий. И «царство божие на земле». Воцарится Иисус Христос. Все упростится. Фабрик и заводов не надо: каждому будет достаточно того, что он сделает своими руками. Основным трудом станет хлебопашество. Школ тоже не будет. Чему учить детей, если Высший учитель будет среди нас? Никакая канцелярщина тоже не нужна — «все такое будет выкинуто в помойную яму». Жизнь будет проходить в труде и в довольстве и в славословии господа бога.

Любопытно рассуждение сапожника о сроках войны. «Никогда господь не даст испытания сверх сил», а силы нашего народа очень перенапряжены, и долгою война быть не может. Он ждет ее окончания осенью.

Самое замечательное в этом фанатике—внутренняя удовлетворенность, беззлобие, душевное спокойствие, отзывчивость и простота. Все идет так, как оно должно идти. Он ни в чем не согрешил. Он выполняет свой нравственный долг. Ему ничто не грозит, наоборот — его ожидает вечное блаженство. К труду «в царствии божием» он уже готов.

Вот он и трудится в своей каморке, с внутренним веселием души «наваривает дратву» и подшивает валенки, приводит в «христианский вид» всякого рода растрепанную и разбитую обувку.

Странно, я думал, что мой рассказ о таком необычном чудаке приведет Коблика в восхищение или вызовет у него внезапный детский хохот. Но он поразил меня: когда я кончил, Коблик спал глубоким сном. В избе стояла мертвая тишина. Шевелились и шептались только тараканы.

У нас новый начальник Политотдела, Спиридонов. На днях ему присвоили звание полковника ( был бригадным комиссаром). Куницын, говорят, теперь тоже полковник.

Спиридонова видел всего один раз—представлялся ему после возвращения из Казани. По-видимому, сложный человек, может быть, даже с достоевщиной — сразу не разберешься в нем. По отзывам Перекалила, чрезвычайно самостоятельный человек, опытнее, чем Куницын, и умнее его. Любит точное выполнение воинских уставов.

При знакомстве нашем произошел такой казус. Урюпин, получив разрешение войти, стремительно, с радушной готовностью, с распахнутой душой перешагнул через порог и, протягивая Спиридонову руку, сказал:

— Здравствуйте, товарищ полковник!

В то же время я остановился у самой двери и отрапортовал стоя смирно:

— Писатель Ковалевский!

Спиридонов не принял руки Урюпина, оставил ее в воздухе и сказал ему:

— Я вас не знаю! — Обошел его стороной и поздоровался со мной за руку. После этого он сказал: — Никогда младший не должен первый здороваться со старшим — а вдруг тот не захочет?

В разговоре со мной он был очень благожелателен. Сказал, что меня опять зачислили в штат армейской газеты, чтобы дать мне возможность заниматься только историей. Я-то понимаю, что этот перевод связан с беспартийностью и с обследованием ДКА инструктором фронта.

Тут же Спиридонов сказал Урюпину, чтобы меня ничем не загружали,— я буду занят только историей — такое же распоряжение он даст редактору.

6 января. *

В Москве я сдал в Институт истории обе части истории Ударной армии: I. «Как мы били немцев под Москвой» и И. «Под Старой Руссой». Директор института Минц очень обрадовался моему приходу. Мы познакомились с ним в ту пору, когда я писал свой роман «Хозяин Трех Гор». Теперь Минц начал уговаривать меня написать историю 7-й гвардейской дивизии.

Я побывал в дивизии, это была моя первая командировка после поездки в Москву. У генерала Бедина, командующего дивизией, до сих пор живет тот самый «сержант Иванов» — мальчик семи лет, одетый в кукольное военное обмундирование.

Когда я беседовал с Бединым, в блиндаж случайно зашла женщина-врач из медсанбата. Узнав, чем я занимаюсь, она вздумала продемонстрировать передо мной этого ребенка.

— Смотри, что я сейчас тебе сделаю,— сказал я мальчику и вырвал из своей тетради чистую страницу. Мальчик жадно стал следить за каждым движением моих пальцев. Страстное желание увидеть улыбку на лице этого ребенка сотворило чудо: я вспомнил, как делают жар-птицу!

«Сержант Иванов» звонко расхохотался, когда увидел, как птица машет крыльями, если ее дергать за хвост и за грудку.

Этот случай заслонил от меня все подвиги дивизии. Я как-то сразу почувствовал свое переутомление от огромного вороха драгоценных материалов и понял, что у меня просто не хватит сил писать о делах 7-й гвардейской отдельно от истории Ударной.

На всех дорогах вблизи передовой то там, то здесь на снегу — кровавые следы. Это оставили свои пометки легкораненые, бредущие в медсанбаты.

10 января.

К нам прислали еще одного лектора: старшего политрука Лисаветского. Весьма неглупый человек, но злой ли у него ум или добрый — посмотрим. Очень сдержанный и даже какой-то затаенный. Он хорошо понимает, что его внешность не может располагать к себе, и старается скрасить ее постоянной улыбкой вежливости. Хочется сказать, что улыбка у него на изготовке — в любую секунду может быть повернута в ту или иную сторону: стать снисходительно-дружелюбной или же едко-иронической.

Лисаветский осторожно выжидает, как сложатся у него отношения на новом месте. Вид у него далеко не воинский. Черты лица резкие, он некрасив, безусловно, знает об этом и, вероятно, не может простить природе такой несправедливости. Он готов предъявить любому из нас добавочный счет за то, что мы получили бесплатно то, чего он лишен раз и навсегда. Каждый день подолгу возится с бритвой и брезгливо опрятен, но из-за невыгодного цвета лица всегда производит впечатление человека, плохо побрившегося. Нос — как у Ивана Грозного, брови нахмурены, нижняя губа слегка всползает на верхнюю. Господствующее выражение — скорбное, как будто он все время грустит о том, что род человеческий, в сущности, жалкое явление.

Сегодня утром этот человек, который знает меня всего несколько дней, неожиданно стал в ряд со всеми жаждущими исповеди. Вот уж никак не ожидал. Помогло удачное стечение обстоятельств: мы с ним остались в избе одни — все товарищи в командировке.

Удивил он меня тем, что сразу же обнажился: «До войны я работал в органах ГПУ». Зачем он это сделал? Чтобы я не боялся провокации: смотрите — здесь, мол, все начистоту? Не знаю. Но исповедь получилась своеобразная. О своей основной работе — ни слова. Самое главное Лисаветский оставил в резерве — в глубоком тайнике. Похоже на то, что он больше хотел узнать меня, чем найти облегчение в откровенной беседе. Это глубокая разведка под видом исповеди. Сам он объяснил свое поведение так:

— Я прочел ваш рассказ «Глеб»,— вот причина моей откровенности. Тот, кто до такой глубины понимает душу ребенка, отыщет и во взрослом человеке — даже под кучей мусора — замурованного в нем ребенка и поймет его.

Мы проговорили с Лисаветским всю ночь. Но чтобы решить загадку этого человека, нужно, чтобы он рассказал о себе все, начиная с младенчества. А на это он не пойдет, несмотря на видимую готовность раскрыться до конца. Нет, на это он не пойдет,— может быть, после этого он должен был бы протянуть руки и попросить: «Вяжите меня!»

Отец бил его в детстве. Когда он открывал отцу дверь, он всегда боялся, что получит от него удар по лицу. До сих пор, если он обращается к какому-нибудь новому человеку, ему всегда кажется, что его ударят.

— До войны,—сказал Лисаветский,— я часто был под тяжестью такой депрессии, точно на меня давил могильный камень. Я сам себе напоминаю искривленное дерево, которое росло в подземелье и тянулось к свету. А для моей жены мои раздумья были точно пятна проказы. Она хотела принимать гостей, бывать в театре на первых местах и так далее и тому подобное...

Оказывается, он музыкант. Почти кончил консерваторию по классу рояля. Он чувствовал себя рожденным для чего-то великого, и в его представлении ему всегда мешал средний человек.

— Должен вам признаться,— сказал он,— я читаю все меньше и меньше. Когда я читаю книгу — отношусь к авторам свысока. Я всегда чувствую, что объем их жизни, их опыт меньше моего. Только Лев Толстой не вызывает у меня таких мыслей. Мне импонируют люди с трагической складкой. Их трагедия происходит от столкновения со средними людьми—мещанством. Трение — это не только препятствие, оно и условие для движения вперед. Если бы колеса паровоза были абсолютно гладкими, они буксовали бы и поезд не двигался бы с места. Но бывает другое препятствие — рельс, положенный под колеса. Средний человек — это рельс, положенный поперек пути одаренного человека. Бетховен, Рембрандт и Шекспир — люди с трагической складкой.

Доминанта Лисаветского — страх смерти. Он боится, что не успеет совершить чего-то значительного, за что его благодарило бы человечество. На меньшее он не согласен.

Хорошо, интересно говорил Лисаветский о «Блудном сыне» Рембрандта. Для него это трагический образ гибели всех стремлений человека, его мечтаний и надежд: как молодой конь, сын вырвался на свободу, и вот он — во прахе. Слеп, беспомощен и его отец,—он обнимает, прижимает к своей груди засохший, опустошенный свой собственный плод — жалкий призрак его надежд и мечтаний.

Я не верю Лисаветскому. Его пессимизм на патологической подкладке. Я не знаю, как он поступил бы, если бы кто-нибудь из нас, агитаторов, тонул бы и, чтобы его спасти, достаточно было бы только протянуть руку. На переднем крае от него можно ожидать опасных вариантов.

12 января. Озерки.

Вместо «золотой улыбки» прибыл новый начальник нашего отделения — Баршак. Высокий, седые волосы, еще очень густые, зачесаны назад. Лицо плотно обтянуто бледною кожей, без единой морщины, без стариковских вмятин и мешочков. Ощущение избытка энергии и волевого, неуступчивого характера. При яркой седине волос и матовой белизне кожи резко выделяются коричневые, как каштаны, глаза. Взгляд более чем пристальный — он давит, хочется от него чем-нибудь заслониться. Тем не менее этот начальник похож на детского врача, как это ни парадоксально.

Баршак носит четыре шпалы полкового комиссара. До нас работал начальником седьмого отдела Политуправления фронта, оттуда к нам и прибыл. Мы давно уже слышали о нем, как о грозе и деспоте. В отделении Пшибельский, узнав о том, что он назначен к нам, расхохотался. Пожалели нас и в отделении кадров.

Баршак уже совещался с нами. Против ожидания, произвел неплохое впечатление. Умеет выслушивать. Очень деловой. Здравый, правильный взгляд на особенности работы отделения. Но разве сразу узнаешь, что за человек?

Наше мнение такое: коллектив наш мощный, он не может не повлиять на любого начальника. Как говорит Коблик: «Главное, держаться с достоинством».

Сегодня я сколотил себе кровать из досок, смастерил из консервной банки светильник с широким фитилем и оборудовал кухню как кабинет. Все это позволяет мне чувствовать себя самостоятельным и, когда надо, изолироваться.

13 января.

Политотдел получил для бойцов и командиров письма из тыла — поздравление с Новым годом. Вот некоторые из них (полностью сохраняю стиль и орфографию).

«Письмо с глубокого тыла Сельницкой Ан. Ив. на боевой фронт совершенно незнающему бойцу или командиру — воину нашей доблестной Красной Армии.

Я вас не знаю, но мне хочется передать вам чистосердечный, комсомольский привет.

Я желаю вас поздравить с Новым годом! И желаю всего хорошего в вашей боевой жизни и хороших успехов на фронте. Еще желаю вам успешно громить гитлеровцев, не давать им никакой пощады.

И последнее, желаю со скорой победой вернуться домой и тепло встретить своих родных и знакомых.

Сообщу пару слов о нашем глубоком тыле: мы так же работаем по-боевому, как и вы, день и ночь трудимся, с малого до великого, для смерти гитлеровских головорезов. В настоящий момент мы производим сбор на танковую колонну. Народ весь горит желанием помочь вам, фронтовикам, чем нужно, а потребуется, так и мы сами пойдем к вам на помощь.

А теперь разрешите вас спросить о вашей личной жизни. Как вы живете во всех отношениях? Имеете связь с родными?

Может, вас интересует о моей личной жизни? Так я могу вам ответить с полным удовольствием.

Я с 1920 г. рождения, муж мой на фронте, письмов не имею, а поэтому я с вами желаю иметь письменную переписку.

Моя цветущая жизнь проходит очень скучной, а почему так, вы знаете.

Я живу в захолустной деревушке, где населения не много, а особенно в настоящий период, в период войны. Все об этом.

А теперь я вас попрошу, если вам есть возможность, то напишите мне боевых эпизодиков.

Ну пока на этом кончаю.

Извините меня за это письмо, написанное не складно и карандашом.

Писала — торопилась, будучи на работе.

Еще привет от моей сестры Нади.

Она тоже вас поздравляет с Новым годом!»

«Действующая армия Северо-Западный фронт.

Новогоднее письмо в артиллерию самому скромному командиру.

Здравствуйте мой далекий товарищ!

Пишет вам простая русская дивчина с серыми глазами и открытым лицом.