— Товарищ командующий, по вашему вызову явился Ковалевский!

Он усадил меня рядом с собой:

— Почему тебя нигде не видно?

Проявил пугающее меня внимание. Пугающее, потому что мне кажется: 1) меня принимают в армии за кого-то другого, от меня слишком много ждут, и вдруг окажется, что «король-то голый»; 2) Военный Совет, командующий стали уж очень интересоваться историей.

Командующий спросил меня, при себе ли я держу все материалы.

— У тебя есть убежище в Москве? Мы тебе поможем отправить туда материалы.

Затем — неожиданно:

— Надо будет тебе съездить в Москву. Писателю нельзя засиживаться. Надо освежаться для работы.

Итак, вопрос о моей поездке решен.

Разделаюсь со своими ближайшими работами и обязательно займусь командующим. Фигура, безусловно, интересная. Эпизод под Лукою нельзя обойти. Там командующий лично задерживал трусов, сам организовал под обстрелом оборону.

Между прочим, фоторепортер начал, лебезя, говорить, зачем Борановский рискует. Борановский осадил его:

— Эти дела тебя не касаются.

Потом он сказал:

— Я — шкурник! Красная Армия мне всего дороже. Но в армии больше всего я люблю Ударную. Я люблю людей. Но себя я люблю больше всех. Своя шкура мне всего дороже. Я не хочу пятнать свою шкуру. Я не хочу, чтобы сказали, что в опасное время я отсиживался в блиндаже. Я берегу свою шкуру, поэтому я иду на передний край, когда это надо.

Он приказал фоторепортеру давать все материалы для меня, делать для меня все, что надо.

Потом рассказал о своей матери. Мать не поверила, когда он написал ей о присвоении звания. Она ему ответила: «Из мужиков генералы не бывают».

Он уговаривал ее жить вместе с ним. Она не согласилась: «Сколько служил, стал начальником, а дома до сих пор не нажил. Скачешь по местам, как бродяга. Ни коровки у тебя нет, ни курочек. Как я буду с тобой жить?» Уехала к сестре генерала в деревню и там в марте умерла.

Прощаясь, командующий сказал:

— Ну, значит, мы с тобою скомбинируем!

Он сильно меня напоил. Когда мы уже и без того сильно выпили, он налил мне еще полный стакан водки и заставил выпить (сам он, конечно, тоже пил столько же). Я выдержал только потому, что вообще почти не пью и мой организм не перенасыщен алкоголем. Удивляюсь даже, что, провожая его к машине, я был совершенно тверд на ногах.

12 ноября.

Язык:

«Он стихов не понимал. Вообще — квадратный корень из двух».

«Нельзя быть на «ты» с техникой» (инженер о небрежном ремонте авиамоторов).

16 ноября.

Какое утро! Какое сегодня было утро!

Мороз около 16 градусов. Солнце. Лес против солнца светился молочным инеем. Я пошел на болотистый берег нашей ручьеобразной Робьи. Нескошенная осока согнулась под тяжестью мохнатых хлопьев инея.

С чем сравнить этот праздничный блеск, сверкание миллиардов льдистых пластинок инея? Конечно, это игра алмазов. Иней придал каждому куску четкое очертание, форму — они стояли пухленькие, чистенькие. На фоне глубокой лесной тени стояли выхваченные солнцем березки с подчеркнутым изяществом морозного рисунка. (Грустно, что я должен торопиться и записываю так неряшливо.)

Почему я пошел прямо на берег, совсем в сторону, прочь от обычной прогулочной дороги?

Я с детства знаю, как прекрасен первый лед на реке, когда еще не выпал снег. Я не ошибся! Сколько же лет я не видел этого зрелища? Тридцать пять? Помню Рыльск, реку Сейм. Мороз. Солнце. Я гуляю с мамой. Страшновато идти по тонкому льду, загадочно, сказочно прекрасно: под нашими ногами зеленые и коричневатые водоросли. Это живой мир, но завороженный и получивший иное бытие. Водоросли шевелились, струились подо льдом и слегка вздрагивали, когда, отдавшись течению, они потом пружинисто, скачком возвращались на прежнее место. Так мы ощущали течение реки, движение воды под нами.

Я пошел сегодня к замерзшей реке, влекомый именно этими воспоминаниями. На Робье я нашел то, что искал. Я стоял на чистом, только что сотворенном льду — подо мной завороженный морозом, запаянный под стекло подводный мир.

18 ноября.

Коблика хотят забрать во фронт. Получена телеграмма с приказом: «Выехать немедленно». Куницын при встрече с Кобликом ни словом не обмолвился о телеграмме. Надо думать — прилагает все силы, лишь бы не отпустить от себя Коблика — он очень высокого мнения о его эрудиции.

Что я буду делать без Коблика? Он тоже сказал мне:

— Единственное, что меня удерживало в Ударной,— это вы!

Мы нужны друг другу. Я облегчаю его существование одним уже тем, что выслушиваю его. Мне он тоже помогает во многом. Я буду здесь очень одинок без него.

На совещании комдивов и комбригов.

Язык:

Генерал Козырь: «В этом отношении мы плетем лапти», «Слюнявое панибратство».

Тележников спрашивает Бедина:

— Есть сетки для сена?

Бе дин отвечает:

— Сто процентов — как на параде на Красной площади!

Язык:

«Подвоз и на гуже и по железной дороге».

Боец открывает консервы с американской колбасой: «Давай откроем второй фронт!»

«На сердце — такая слепая кишка!»

«Я своего Ваню не променяю на твоих трех».

«Я человек жестокий: раз! — и отрезано навсегда!»

«Бомба попала в самый жизненный центр — разбила трехтонку с водкой».

19 ноября.

Вчера много часов говорил с Борановским. Он назначил мне на двенадцать, но проспал до 13.30.

Кстати, в армии о начальстве не говорят «он спит», а — «он отдыхает».

Ожидая, получил в АХО хороший меховой жилет. Теплых, ватных штанов не дали. Говорят, мало получили.

Неожиданно узнал, что Куницына отзывают на курсы членов Военного Совета. Для меня это — громадная перемена.

Борановский сказал мне, что Куницын уходит с повышением: «Мы его аттестовали еще в августе».

Перекалин уверяет, что таким способом хотят просто избавиться от Куницына. Тележников якобы его недолюбливал. Уезжая из армии, Куницын так этого и не понял.

Фотографировались около Политотдела вместе с Военным Советом и Куницыным.

Борановский увел меня к себе. Очень много мне рассказал.

Начали со встречи его со Сталиным.

5 апреля в десять часов утра он вылетел на «Дугласе» из Архангельска, где командовал округом, а в четырнадцать часов был уже на Тушинском аэродроме. В Генеральном штабе познакомился с делами нашей армии, узнал о ее личном составе, вооружении, обороне.

Вечером на приеме в Кремле Сталин спросил Борановско-го, знает ли он Дубнецова.

— Дубнецов Василий Иванович? Знаю.

— Что-то у него не клеится, устал, что ли?

Сталин сказал, что Ударной грозит окружение, Дубнецов был уже в двух окружениях — в третье его нельзя допускать. Согласен ли Борановский принять командование армией, находящейся в таком положении? Борановский согласился.

Главком интересовался, как Борановский оценивает качества некоторых генералов, расспрашивал о Коневе, Курочкине, Ерофееве и других. У него, по-видимому, это как метод: так он собирает материалы о людях, составляет о них свое мнение.

О способностях Дубнецова сам Главком отзывался хорошо. Сейчас Дубнецов командует армией где-то под Сталинградом.

Борановский говорил мне о своих стычках в армии с прокуратурой и с Особым отделом. Требует, чтобы все это было подчинено ему, не позволяет без его ведома арестовывать старших командиров.

Рассказал эпизод под Рамушевом.

Борановский повел батальон в атаку через овраг, где русло ручья было забито мокрым снегом по пояс. Он перешел с адъютантом, оглянулся, а за ним никто не идет. Он вернулся, перетащил своих солдат за шиворот через ручей. (Борановский огромного роста.) Тогда пошли и остальные. В этот день отбили у немцев до трех километров земли.

Борановский сказал о переходе через ручей:

— Знаете (он перешел со мною на «вы», может быть, потому, что я не подхватил в редакции его «ты»), знаете, как овец перегоняют через воду? Стоит перетащить одну, и все пойдут.

Я спросил его:

— Вам было когда-нибудь страшно?

Он задумался, потом сказал:

— Нет, страшно никогда не было. А было, что я просто дурел.

В первую мировую войну он, солдат, был поставлен в боевое охранение. Товарищи начали подтрунивать над ним. Один говорил, что Борановского назначили в охранение за трусость. «Если ты не трус, обойди кругом вон тот дом». Другой говорил: «Нет, ему слабо обойти. Слабо!» И вот Бо-рановский во весь свой рост, на глазах у немцев, обошел вокруг дома.

Но товарищи и после этого не отстали: «Тебя не по уставу назначили в караул. Пойди скажи фельдфебелю, что так не полагается». Борановский вышел из окопа, оставив в нем винтовку, и под немецкими пулями, не сгибаясь, дошел в свое подразделение. Там он заявил фельдфебелю, что поставлен в караул не по уставу. Его спасло от полевого суда только то, что в этой части раньше служил его брат и был знаком с фельдфебелем.

Борановский — бывший шахтер. В гражданскую войну был комиссаром бронепоезда. Заметили его способность убеждать и перевели на политработу. Что-то шахтерское, размашисто-плебейское, железокаменноугольное так и сохраняется в нем до сих пор — въелось в душу.

Было уже поздно, но Борановский рассказал еще один эпизод.

Он сколотил под деревней Лука отряд из отступавших бойцов и организовал наступление на Кулакове. Любой ценой надо было помешать немцам выйти к Ловати. Ведь по берегу Ловати отходили из мешка части 391-й и 130-й дивизий и вытягивали, спасали технику.

Борановский расстрелял перед строем одного из трусов. Потом подозвал к себе двух пожилых бронебойщиков с ПТР и приказал им занять боевую позицию. Они плохо легли. Борановский сам показал им, где надо лечь, а справа и слева от них поместил по пяти автоматчиков для прикрытия, чтобы самочувствие у бронебойщиков было уверенней.

Минут через двадцать среди кустарника показались баш-

9 В. Ковалевским

257

ни немецких танков. Борановский насчитал восемь. Лежавшим бронебойщикам снизу они еще не были видны. Борановский предупредил их, откуда надо ждать немцев. Когда уже можно было брать на прицел передовой танк — до него оставалось метров восемьсот,— он загорелся от первого же выстрела. Старики бронебойщики повеселели. Из восьми танков ушло обратно только два — шесть танков они сожгли.

Кроме этих двух бронебойщиков с одним противотанковым ружьем, в отряде не было никаких противотанковых средств. Если бы не старики — танки смяли бы отряд, немцы вышли бы к Ловати и техника была бы отрезана.

Этот эпизод рассказал он как пример того, как люди ведут себя геройски, «спасая свою шкуру». Старики, увидев расстрел труса, поняли, что грозит их шкуре; поняли они и то, что если не уничтожить танков, то опять-таки несдобровать их собственной шкуре — танки раздавят их вместе со всеми.

21 ноября.

Неожиданная новость: Борановского от нас забрали! Нашей Ударной командует генерал-лейтенант Розов.

24 ноября.

Коблик тоскует, рвется к будущей работе. «Надо стать богом и называть вещи заново». Он боится, не лишены ли мы способности понимать свою эпоху.

Я боюсь этого гораздо меньше, чем Коблик.

Что мне нужно? После войны не думать о хлебе насущном — иметь свободу. Довести себя до такого состояния, чтобы остался единственный выход — писать.

Темою книги может быть боязнь, что ты не понимаешь происходящего и не сможешь его изобразить.

Ходил в баню смотреть пленного. Мальчишка. Ранен в пятку и в спину. Снайпер. Сказал, что убил 116 наших бойцов.

Тележников разрешил мне командировку в Москву и Казань на целый месяц!

Наступление у Сталинграда стремительно развивается.

Вдруг почувствовал, что не могу уехать из армии, не сняв гнета сомнений о действиях нашей Ударной под Старою Руссой.

Я попросил генерала Костича, начальника штаба нашей армии, поговорить со мной. Умница, понял меня, спасибо ему. Начали разговор на закате дня и кончили уже в полной темноте — он не торопился зажигать свет. Мне было легко говорить с ним — чувствовалось, что он тоже рад возможности отдохнуть.

Внешность Костича парадоксальна: он похож на католического священника. Тонкие губы с вежливой, вкрадчивой улыбкой, темные, как ночь, глубоко запавшие, обведенные тенью глаза. Поляк, но его вполне можно принять за итальянца— уж очень по-южному смугл цвет его лица и сквозь прямо-таки изысканную светскую сдержанность неожиданно прорываются горячие интонации и нетерпеливые, молниеносные жесты. Говорит торопливо, но с большими паузами, когда переходит к новой мысли, как бы из вежливости, желая дать собеседнику время обдумать все его доводы и доказательства.

— Я догадываюсь,— сказал Костич,— вас тяготит сидячка на одном месте. Мы ничего не поймем, если будем переживать наши болотные дела как некое замкнутое в себе целое. Весь характер летних оборонительных боев на гигантских фронтах нашей страны окрашен поражением в Крыму, тяжкими неудачами под Харьковом и во многих других местах. А у нас с вами что же? Должны были прорвать фронт под Старой Руссой и облегчить участь Ленинграда. Прорыва не получилось. Знаете почему?

— Я читал доклад Дубнецова Наркому обороны.

— Значит, знаете. Нам приказали перекусить пуповину, питающую Демянский котел. А мы и поныне все еще грызем Рамушевский коридор. Мы не только воюем — мы учимся, ошибаемся и учимся. И так — на всех фронтах. Идет великая война, и одновременно происходит великая воинская учеба. Вы, вероятно, даже себе не представляете, что больше половины воинских сил всей нашей страны находится во всевозможных военных училищах, на бесчисленных краткосрочных курсах, во фронтовой обстановке, без отрыва, так сказать, от войны. Даже многие генералы продолжают учиться в военных академиях. Среди преподавателей — опытнейшие, обстрелянные участники Отечественной войны. Эта учеба громадных воинских кадров не может не дать великого результата. Мы начали войну, не имея никакого опыта по ведению широких наступательных операций и опыта по отражению внезапных нападений. Происходит пока невидимый для глаза рост воинского мастерства. Мы еще будем с вами свидетелями торжества советского воинского искусства.