Когда Саша Королев кончил читать, сидевший у окна Коблик вскочил, и его табуретка, загремев, упала на пол. Он порывисто подошел к Саше и сказал, не стыдясь своего восторга:

— Саша! Как я тебе благодарен! Ты не можешь себе представить, как я тебе благодарен!

Глаза Коблика стали круглыми, как у ребенка, и сверкали от слез.

— Ведь это же действительно прекрасно! Это необычайно сильно. Ты прав — это настоящая поэзия. Нет, ты даже не понимаешь, что ты сделал... Ах, как я тебе благодарен. Ведь это же имеет прямое отношение к всенародному подвигу, к нашим мыслям о стойкости.

Саша Королев сказал Коблику с некоторым смущением:

— Александр Македонский тоже был великий человек, но зачем же ломать табуретки? •

Вечером, уже перед сном, когда мы с Кобликом вышли под звезды, он мне сказал:

— Я чувствую себя в долгу перед русским народом. После войны я обязательно напишу книгу об истоках русской философской мысли, обязательно. Это мой долг. Я вложу в эту работу все, на что я только способен.

28 октября.

В Америке жестокая борьба. Сенат против второго фронта. Думать так заставляет поправка, которую он внес к законопроекту о призыве юношей 18 —19 лет. Смысл поправки: солдаты этих возрастов могут быть отправлены за пределы США только после одногодичной подготовки.

Против поправки решительно выступает Рузвельт.

Черная Аня вызвала Коблика в сени.

— Я вам что-то хочу сказать.

Там, в темноте, она внезапно его обняла и поцеловала в щеку. Со стороны Коблика она, конечно, никакого ответного движения не вызвала. Он поспешил возвратиться в избу.

Эта двадцатилетняя девушка — анахронизм, слегка модернизированная «достоевщина». Отец ее часто менял жен. Жили постоянно в нужде. Несчастная мать своих детей не щадила — рано гнала их на заработки, была очень груба. В семье была атмосфера ежедневной брани, злобных стычек, серой нужды. Вдобавок все осложнялось интеллигентскими претензиями и бытовою беспомощностью, неприспособленностью к житейским трудностям. Безнадзорность. Аня рано стала интересоваться вопросами пола.

У Ани пришибленность запуганность. Боится замечаний и окриков начальства, все время настороже — а не думают ли о ней плохо, не собираются ли ее разыграть?

Ее угнетает то, что она некрасивая. Она все время говорит об этом. Профиль у нее очень неплохой, тонкий. Трагический разрез рта, как будто она все время жаждет чего-то. Фас плохой, но портит его главным образом блудливо-забитое выражение глаз, слишком близко поставленных, и испуганный, умоляющий почерк бровей.

Когда она на ходу попадается нам навстречу, между столовой и редакцией, у нее бывает такое выражение, словно она хочет сказать:

— Пощадите меня. Я гадкая девчонка. Во мне все зудит от тайных желаний. Но что же мне делать? Пощадите меня!

Вся ее походка, вся фигура говорит о том, что она чего-то стыдится. Ей неловко идти во весь рост, и она горбится, чтобы стать ниже, и даже не до конца разгибает ноги в коленях. Одно плечо держит ниже другого. Нашпигована множеством стихов о неудовлетворенности страсти, о брошенности, об обиде, щемящей сердце. В разговорах неизменно переходит на сексуальные темы.

Она лживая и злая. Может впутать в какую-нибудь скандальную историю. Интриганка. И в то же время она жалкая и несчастная, подкупающая своей начитанностью, знанием множества поэтов, которых без труда цитирует.

К нам прибыл маршал Тимошенко. Чего-то ждут. Но силы наши невелики, с ними вряд ли можно ждать крупную операцию. Подошли две новые бригады,— одна из них лыжная,— но и это слишком мало.

Сегодня всю ночь и вот сейчас слышна канонада. Стреляют немцы. Этого давно уже не было.

Коблик рассказал мне еще немного о своем детстве.

— Понимаете, я был таким дикарем, что, когда белогвардейцы пришли брать моего отца на расстрел, я расхохотался.

— Сколько вам было лет?

— Семь или восемь.

— Вы, вероятно, просто ничего не поняли?

— Вероятно. Что-то мне показалось смешным в крике людей, пришедших за отцом.

Отца увели, а Коблика с матерью заперли в сарай, требовали золота. Когда они вернулись в дом — квартира оказалась разграбленной.

Я спросил Коблика:

— Страшно было?

— Нет!

По-видимому, и в ребенке Коблике была какая-то оторванность от обычных житейских представлений, что-то чудаковатое, но глубоко своеобразное.

Необходимо культивировать у детей любовь к природе. Пускай они научатся, привыкнут замечать, что их окружает. Пусть у них разовьется внимание к деталям в природе. Знать куст с листвой, рисунок ветвей голого дерева весною, знать цветы, видеть, как вызревают капли росы, понимать жизнь квадратного метра живительной почвы—великая вещь. Все это расширяет объем любимого человеком мира, увеличивает число привязывающих его к земле ниточек. Все это спасет его в минуты отчаяния. Он поймет, что жизнь — больше горестного или трагического эпизода. Научится ощущать ритм жизни. Как бы ни был тяжек удар, он и в беспамятстве будет всем своим существом ожидать спасительной смены событий, поворота к лучшему.

Артемьев показал мне карточку очень красивой молоденькой жены, гораздо моложе его.

На этой большой карточке он сам тщательно подкрасил губы жене. Это надо понять и почувствовать. Война, фронт, передовая, наша оторванность от семьи.

Артемьев — рекордсмен по получению писем. Шлют ученицы, шлет жена. В конвертах она умудряется присылать ему носки, бумагу, пакетики кофе.

Черная Аня принесла Коблику показать стихи. Я просмотрел кое-что в ее тетрадке. Стихи слабые. Хорошо только то, что переписано из Блока, Цветаевой и «Жди меня» — Симонова.

Говорить с Аней трудно, утомительно, она выворачивает наизнанку, обнажает свои душевные язвы.

Все, что выписано у нее в тетрадке, касается любовных мук, «роковых поцелуев», разлук и душевных ран. Но есть и забавное, вроде:

Боже, для себя я ничего не прошу.

Дай только моей маме хорошего зятя.

Есть и такая цитата без указания автора: «Женщины созданы красивыми и глупыми. Красивыми, чтобы нас любили мужчины, глупыми—чтобы мы любили мужчин».

Когда Аня ушла, Коблик сказал о ней:

— Ее тактика напоминает немецкую: она бросается то в одну сторону, то в другую, чтобы нащупать у кого-нибудь слабое место. Сегодня держали оборону вы.

30 октября.

Последние цветы, которые я видел на поле, перед снегом, уже поврежденные морозом: лютики на лужайках и мелкая, лечебная ромашка, густо покрывавшая брошенные пашни, забывшие, что такое плуг.

3 ноября.

После обеда Саша Королев подсел ко мне на койку (я прилег отдохнуть) и сказал:

— Привез тебе из седьмой гвардейской еще один случай для твоей летописи. Пускай почитают молодые командиры — пойдет на пользу. Вчера замполит третьего батальона Пучков на сон грядущий рассказал о себе. До того, как взяли его на политработу, он командовал ротой. Немцы выбиты с высотки артналетом, отбежали к лесу. Пучкову надо поднять своих бойцов и захватить высотку. Пучков поднимается во весь рост и кричит: «Все за мной!» Оглядывается назад — никто не поднимается. Второй раз командует, предварительно предупредил, что будет расстреливать тех, кто лежит. Опять никто не поднимается.

В это время немцы из станкового пулемета пустили очередь в Пучкова, он стоял во весь рост. Войдя в азарт, Пучков не реагирует. Тогда адъютант Пучкова вскочил и, толкнув его кулаком в затылок, свалил его в окоп и тут же сам упал, раненный в плечо.

Пучков сел на дно окопа и расплакался от своего бессилия поднять бойцов в атаку. Потом выскочил опять наверх, рванулся к высотке. Слышит, вся рота бежит вместе с ним, некоторые бойцы уже обогнали его, стреляют на ходу. Высотка была захвачена.

Губер повез свою «золотую улыбку» в Москву. Он возглавляет делегацию от нашей Ударной на Октябрьском празднике. Мы очень рады его отъезду. В избе вдруг стало необыкновенно просторно. Нет безудержной болтовни и медленной пытки при помощи «золотой улыбки».

Однако недолго продолжалось наше благополучие. Явился Урюпин, тот самый, с которым мы в деревне Рыто так бурно праздновали Первое мая у военкома Смолянова. Теперь он замещает у нас Губера. Утомленный, нервный, напряженный, он принес с собой нервозную суету. Он сам понимает, что не может справиться со всеми делами, торопится, мечется и кричит. У него маниакально-навязчивая манера во что бы то ни стало доказать, доконать, добиться, чтобы его поняли, заставить кого-нибудь отказаться от ошибочных, по его мнению, мыслей. Это очень навязчивый, утомительный агитатор. Он уязвлен тем, что не мог доучиться, и вот выбивается наверх, тащит самого себя за волосы. В нем очень много хорошего, но неуверенность в своих силах лишает его ровного, устойчивого настроения. Это два разных человека в одном. Один — когда он равноправный с нами товарищ, другой — когда становится нашим начальником. Тогда он перестает смеяться, крайне напряжен.

К сожалению, у него негибкий ум. Он многого просто не в состоянии понять,— мыслит предвзято и прямолинейно. К тому же он плохо видит в сумерках — это его раздражает. Один глаз у него был оперирован — попала на заводе, когда он был еще слесарем, стальная стружка. Зрачок после операции не в центре — это вертикальная, как у кошки, щель.

Позвонил Куницын — приказал Урюпину и Коблику написать проект приказа к 25-й годовщине Октября. И вот Урюпин не нашел ничего лучшего, как перепоручить это дело мне.

Спасибо Коблику—написал приказ без меня. Мне мешают внутренние тормоза, естественный протест против стандартных слов официальных документов. Коблик в таких делах незаменим. Он очень опытен как член партии, у него зрелый мыслительный аппарат, и он никогда не ошибается, когда дело идет о политических формулировках.

Вечером мы сидели с Кобликом около светильника — читали. Неожиданно вошел Куницын. Это его первый приход к нам в Шутовку, хотя мы здесь уже несколько месяцев.

Расспрашивал, в каком состоянии история. Говорил, чтобы за основу я взял его итоговый доклад. Итоговый доклад — горькая правда. Из этого я делаю вывод, что от меня хотят правдивой истории.

Я чувствую, что у начальства растет интерес к моей работе. Коблик предполагает, что они надеются найти в ней оправдание: история, мол, поймет и не осудит.

6 ноября.

Первый мороз. Грязь скована.

Утром я ходил на свое любимое болото. Клюква вмерзла в мох. Чтобы взять окаменевшую ягоду, надо сломать вокруг нее оледеневший мох. На кочках остается глубокий след от сапог — промерзший сверху мох проламывается и не поднимается больше.

Не могу читать в газетах и журналах очерки и рассказы. Все мне кажется не то и не то. В чем дело? Моя ли это усталость, мое ли настроение, или я прав: надо что-то ломать и писать совершенно по-новому?

Коблик читает очень много, но со мною согласен.

Но как «по-новому»? Не знаю! Очень трудно будет найти то, что нужно. Я уже предвижу все мои муки. Они начнутся, как только на нашей земле станет тихо и я сяду к письменному столу.

К нам пришла новая, 23-я дивизия с Карельского фронта. Довольно полнокровная — 9651 человек.

Меня заинтересовал возрастной состав — много ли людей в моем возрасте:

1922/23— 865; 1902/6 —925;

1917/21 — 1952; 1897/1901 —144;

1912/16 — 2471; 1897/старш,— 7.

1907/11 — 2019;

Таким образом, из всей дивизии в моем возрасте человек двадцать — тридцать.

Еще одна смерть... Погиб Федор Чистяков.

Говорят, будто бы смерть какая-то непонятная, неумная, случайная.

Не могу дождаться Сашу Королева. Он как раз был в лыжном батальоне — должен знать о Чистякове все. Пойду к нему навстречу — не могу сидеть на одном месте, не могу.

С Королевым мы сошлись — лоб в лоб — возле Рябкова,— я прошел до встречи с ним двенадцать километров. Он с первого взгляда догадался, зачем я иду, и сказал:

— Он погиб, спасая своего друга. Федя видел, что того сейчас срежут немцы, прыгнул, повалил его, прижал к земле и тут как раз сам поспел под пулеметную очередь — немцы били кинжальным огнем. Этот дружок из пулеметного взвода самовольно вытащил «максим» на бруствер. Хотел повторить фокус Феди — сбить самолет из пулемета. Он завидовал Феде, хотел доказать, что и он так может. Вот и доказал. А того не сообразил, что, пока он. будет забавляться самолетом, немцы его обнаружат. Когда Феде, как командиру взвода, сказали про эту затею, он побежал запретить, но не поспел: друга спас, а сам сложил голову. Его в Самбатове оперировали, но ничего нельзя было сделать.

— Почему же идут разговоры о нелепой смерти? — спросил я.

— Потому что Федя все брал на себя, жалея дружка, хотел заслонить его от взыскания. Перед операцией Федя просил передать в батальон Славнову: дескать, он, Чистяков, сам виноват, сам допустил оплошность. Вот в батальоне и поверили, что он сам виноват. Потом уже разобрались.

Между прочим, и тот чудак вряд ли останется живой. Когда его упрекнули: «Что ж ты сотворил? Наш Федя умер на операционном столе»,— он заткнул себе за пояс несколько гранат и побежал на тот пулемет, который срезал Федю. Он забросал пулеметное гнездо гранатами и сам остался на земле — его всего изрешетили. Того он и добивался. Когда стемнело, товарищи вытащили его на плащ-палатке. Сейчас умирает в медсанбате, должно быть, уже отдал концы.— Королев посмотрел на часы:— Ну конечно! Я уже больше трех часов шагаю от медсанбата.

10 ноября.

В четвертом часу звонок из редакции: «Вас вызывает командующий».

Сегодня редакция армейской газеты устроила праздничный обед, пригласила командующего Борановского. Редакция меня не пригласила.

Дело в том, что с теперешним редактором Петушковым у нас как-то не налаживаются отношения. Я числюсь в штатах редакции, а прикомандирован к отделению агитации и пропаганды. Власть Петушкова распространяется на меня в одном: он может не печатать то, что я даю для газеты, и он часто это делает.

Когда мне позвонили сейчас из редакции от имени Борановского, я отправился туда и отрапортовал ему: