Гесс спрыгнул на парашюте в Англию, и «Правда» пишет об этом: «Надо наконец установить, кем является в настоящее время Гесс — преступником ли, подлежащим суду и наказанию, или полномочным представителем гитлеровского правительства в Англии, пользующимся неприкосновенностью?»

Акцент не на суде и наказании, а на том, чтобы наконец стало ясно: будет ли Англия верна союзу с нами или там происходят сговоры с Гитлером?

Роковые недели. По тону передовой, по ответам Сталина чувствуется, что он зол. Мы форсируем события, чтобы добиться ясности. Предстоит решить: будем ли мы воевать до конца или же изберем вариант дипломатический?

О таких веЩах можно говорить Только с Кобликом, и То не сразу — несколько дней мы перебрасывались лишь отдаленными намеками.

В сумерках ходил на клюквенное болото. Серое небо. Заржавленный пейзаж. У редко растущих, карликовых болотных сосен есть в рисунке ветвей и кроны какая-то своя уродливая завершенность. Они напоминают испанских инфант с картин Веласкеса: младенцы в одеждах королей и королев.

У нас резко ухудшилось питание. Напрягая в сумерках глаза, я собрал горсть ягод и с наслаждением съел их, освежился. Такое ощущение, как будто в душной комнате открыл форточку.

23 сентября.

Черная Аня продолжает время от времени забегать к нам. Изобретает предлоги: «Зуб болит — дайте папиросу», возвращает какую-нибудь книгу. По-прежнему живет начерно, все время перечеркивая то, что сказала, и стараясь исправить то что только что натворила.

Ей ужасно хочется, чтобы кто-то ею увлекся — я или Коблик, но из этого ничего не выходит.

Губер не может ее терпеть и называет ее скверными словами. Артемьев при всеобщем одобрении сказал, что в ней есть что-то пугающее.

Когда черной краски было добавлено каждым уж слишком много, мне стало жаль Аню, и я сказал: «От мужчины зависит сделать женщину проституткой или хорошим человеком. А Черная Аня не столько плоха, сколько несчастна».

Спор был груб, и я, для наглядности, тоже выражался глыбообразными схемами.

Кунин считает, что в армии процветает распутство. Я внимательно слежу за этим, говорю, с кем только возможно, расспрашиваю.

Мои наблюдения таковы: есть круг людей, главным образом из начальства, начиная с командира батальона и выше (комиссары — тоже), которые вступают во временную связь с военфельдшерами, медсестрами, санитарками и пр. В этой среде часто меняют «партнеров». Трагедий здесь мало, так как обе стороны упрощенно, «трезво» смотрят на вещи: легко сходятся и без особого труда расходятся.

Распутства, как массового явления, в армии нет. У нас много сдерживающих рычагов: советский стиль отношения к женщине, партийные и комсомольские организации. Даже в Московской, 130-й дивизии, где так много девушек и женщин, половой вопрос не является сложной проблемой.

Случаи уродства, когда это уже сказывается на боеспособности человека, бывают, но это — единицы, и о них особый разговор. Расследовать один из таких «эпизодов» поручено Рубельникову. Когда он возвратится из второго эшелона, расспрошу.

Немцы чувствовали себя господами уже накануне войны. В Москве в ресторан «Метрополь» зашло пять немцев — инженеров, туристов. Они стали возмущаться, что за соседним столиком сидит еврей и, подозвав официанта, потребовали, чтобы еврей был удален.

После скандала они сами были удалены.

В Ленинграде, в гостинице «Астория», в ресторан зашел со своей невестой советский инженер. Танцевали. Подходит иностранец и, спросив разрешения у инженера, приглашает его спутницу танцевать. Во время танца предлагает ей: «Если вы согласитесь подняться ко мне наверх, в номер, я расплачусь с вами долларами».

Девушка вырвалась из рук иностранца и вернулась к своему столику. Она долго не отвечала на расспросы инженера, что случилось. Потом рассказала.

Инженер встал, подошел к иностранцу и попросил его выйти в вестибюль. Иностранец, сообразив, что предстоит объяснение, вышел. Но объяснения не последовало. Инженер ударил иностранца по физиономии так, что тот свалился на пол.

Оказалось, что это вице-консул из немецкого посольства. Инженера тут же задержали и отправили в Наркомвнудел. Он просидел под арестом две недели. Побитый дипломат был отозван в Германию, а инженеру были созданы во время ареста условия как в санатории: его великолепно кормили, навещали сотрудники НКВД и откровенно ему сочувствовали. Он даже прибавил в весе.

Геббельс выступил со статьей: «Пленники Кремля»:

«Если раньше была еще какая-то надежда, что в Англии найдутся здравомыслящие элементы, которые понимают, что означает победа большевизма в Европе, то сейчас эти надежды потерпели фиаско. Черчилль, английские официальные круги, английское официальное мнение стали настоящими пленниками Кремля. Англия перестала быть самостоятельной державой, ведущей самостоятельную политику».

24 октября.

Солнце. Розовое, хрустящее утро. В залитых водою впадинах— трава, как под стеклом, под первою ледяною корочкой.

В столовой на завтрак вместо сливочного масла выдали первый раз американский жир.

Один из американских священников заявил в газете: «Мы должны благодарить господа бога за то, что существует Советский Союз».

Под вечер Артемьев, Коблик и я пошли на болото за клюквой. Уже темнело. Далеко идти нельзя, а вблизи клюква уже обобрана.

Я предложил:

— Пусть из болота нас выведет товарищ Коблик.

Он сказал решительно:

— Хорошо! — и повел... в противоположную сторону.

Я думал, что ему поможет ориентироваться закат. Когда мы шли к болоту, я показал рукой: «Посмотрите, какой зимний закат!» Нет, для Коблика это — ничто.

Дома я сказал ему:

— Теперь я понимаю, почему вы плохо ориентируетесь. Сегодня я нашел ключ. Вы равнодушны к природе.

Это очень задело Коблика. Я никак не ожидал такой бурной реакции. Он, этот добряк, ядовито ответил:

— Ну, знаете, при таком отсутствии чуткости и понимания людей вам не удастся написать книгу, которую я от вас жду. Нет, что бы вы ни говорили — это вам не удастся!

Я, конечно, жалею, что так обидел его. Я позволил себе сказать о равнодушии, думая, что он понимает свои особенности и удовлетворен своим креном в сторону людей. Он обиделся не потому, что в самом деле любит природу; из литературы ему известно: тех, кто природу не любит, считают обедненными людьми.

А Сталинград стоит и стоит!

Город атакуют двадцать две пехотные дивизии, четыре танковые дивизии.

Сталинград держится ровно два месяца, отражая до пятнадцати атак в день.

Здесь в деревнях очень много икон. Я нигде в русских деревнях не видел такого обилия икон: две-три полки, заставленные иконами, как киот. Очень много медных крестов и трехстворчатых складней. Здесь много старообрядцев.

Но вот жителей выселяют,— они покидают свое гнездо. Берут только самое необходимое — иконы оставляют. Пустые избы со множеством икон.

Получили сегодняшнюю газету. Я сказал:

— Подумать только, вот этот самый лист сегодня был в Москве!

И мы оба с Кобликом одновременно протянули руку и погладили его.

Английский король подписал приказ о призыве мужчин восемнадцатилетнего возраста. В Америке такой же призыв.

Нет, эти страны не собираются вкладывать меч в ножны! Подобные факты более убедительны, чем заверения о готовности продолжать войну.

Артемьев, Коблик и я возвращаемся из столовой. У самого крыльца нашей избы выясняется, что Коблик надел чужую шинель с тремя шпалами. На его счастье, когда он вернулся в столовую, там еще висела его собственная шинель, а обладатель «трехшпальной» шинели не обнаружил пропажи.

Поздно вечером я затопил печку. Стоя около нее, мы вели с Кобликом разговор о том, что надо написать учебник морали.

Уже очень давно, еще до войны, мне часто приходила мысль о необходимости такой книги.

У ребенка, у подростка, у юноши должна быть путеводная звезда. У нас есть общие идеи о воспитании, но это только паруса. Нет киля, руля, кливера и якоря. Взамен «закона божия», который все еще преподают по всему земному шару, мы должны преподавать советскую, коммунистическую систему поведения: «Закон человеческий».

У нашего юношества, у детей нет системы, нет руководства для отношений с людьми. Надо расставить маяки. Конечно, на это должен быть направлен весь режим школьной жизни. Но необходима и книга. Книга должна быть точна, как учебник, и занимательна, как роман. Она должна быть ключом и дорогою, а не оковами. В нее должно быть вложено то, что поможет и преодолеть ее, по мере того как она будет стареть.

После войны интерес к этическим вопросам, к вопросам ценности человеческой жизни неизбежно возрастет. Слишком много потеряно жизней.

Такая книга неизбежно должна появиться. Вопрос только в том: кто ее напишет? Чтобы избежать сухости, помимо философа-психолога над нею должен работать писатель.

Иногда мы говорим об этом учебнике иронически. Оба не убеждены, что его напишем, но часто возвращаемся к этой мысли. Нас пленяет возможность думать об этом, мечтать об этом на войне. Учебник морали, созданный на войне!

Будет написана эта книга или нет, но поиски и уточнения этой мысли — все это неизбежно войдет в мою личную книгу.

Какая это будет книга? Ничего не знаю! Хотелось бы избежать традиционной формы романа. Что это будет? Скорее всего — в личной форме или нечто необычное по форме. Народ! Но не в общем, безликом потоке, а в индивидуальных подробностях. Вскрытые механизмы мужества, «стояние насмерть». Воюющий человек, слитый с природой. Любовь и смерть. (Я не хочу освобождать себя и от этой трудности.) И все пронизано, как музыкальною темой, страстным порывом к далекому, всечеловеческому счастью. Трагический лиризм. Несмотря ни на что, оптимистическая, хотя и трагическая, книга.

Мечты, мечты! Мечты слепца на военных дорогах.

Коблик, вечно все забывающий, рассеянный и невнимательный, все, что касается философии, знает наизусть. Так и на этот раз он привел чудесные слова Канта:

«Звездное небо надо мною и нравственный закон внутри меня» (то есть «категорический императив»).

И еще: «Поступай так, чтобы принцип твоего поведения мог стать основой для всеобщего законодательства».

Пока мы разговаривали с Кобликом, испеклась «в мундире» возле углей положенная мною с краешка единственная картофелина. Я поделился с Кобликом. Она показалась нам вкусной, «как конфетка». Тогда я еще несколько штук тщательно вымыл и положил опять. Коблик уже разулся и забрался на русскую печь.

Ложимся спать. Ночующий у нас политрук из отделения кадров тревожно спрашивает:

— Товарищи, что-то горит?

Я подхожу к печке. Дымятся, горят чьи-то портянки, повешенные на дверцу. Чьи же это? Конечно, Коблика! Совершенно новые — он только что получил их.

Дождь, дождь, дождь!.. Светло-желтая, точно выцветшая на летнем солнце стерня. Черные от косого дождя, промокшие избы с дранковыми крышами.

Агитатору подарили немного махорки:

— Если бы мне подарили вечность, я не был бы так рад. Зачем вечность без табака — лишние мучения!

26 октября.

Коблик, его характер и вся его сущность, напоминает мне изображение человека способом барельефа: у него нет полного объема. Это как бы половина человека, вернее, одна сторона человека. Коблик живет в профиль. Сильный интеллект, прекрасная память на избранное, облюбованное, большая любовь к человеку, доброта.

И в то же время бытовая беспомощность, невнимание к миру природы, неумение ориентироваться. Доброта, любовь к человеку и в то же время бесцеремонное равнодушие к тому, что он кому-то мешает, способность использовать чужую вещь,— но ведь он и сам готов всем поделиться и делится. Прекрасная память, но память избирательная, которая действует только тогда, когда она совпадает со специальными интересами Коблика. Все остальное Коблик быстро забыва-ёт. Забывает, что сам сказал десять минут тому назад. Забывает поручения. В карманах — детский хаос: письма, грязные платки, бумажки, вырезки из газет, носки.

Королев, подобно мне, довольно часто «приминает подушку» после военкомовской столовой. Сегодня, как только он улегся после обеда на койку, Артемьев принялся его протирать с песочком:

— Сашка, а ведь ты—лодырь! Сколько тебе лет? Почему ты спишь после обеда?

Королев, глядя в потолок, сам задал ему вопрос:

— А ты читал в летописи поучение Владимира Мономаха своим детям? Вот послушай, чему он поучал: «Спать в полдень определено богом, в эту пору отдыхают и птицы, и звери, и человек».

Артемьев не отстает:

— Нет, ты ответь нам: почему ты, атеист, после обеда лезешь в берлогу?

— Не читал? Какой же ты после этого агитатор? Вот я рапорт напишу члену Военного Совета Тележникову: агитатор Артемьев не читал даже поучения Владимира Мономаха. А еще говоришь, что ты русский человек, к тому же историк. Там, между прочим, есть прямые инструкции, как русский человек должен вести себя на войне.

— Нет, ты не увиливай,— настаивал Артемьев,— зачем ты спишь после обеда?

Королев спустил ноги с койки, потянулся и сказал:

— Вот вы все любите читать стихи: Есенина, Маяковского, даже Пастернака. А желаете, я почитаю вам древнюю русскую прозу,— нисколько не уступит этим стихам, еще погуще будет. Поэзии в этой прозе прямо-таки невпроворот.

Королев достал из своей полевой сумки что-то напоминающее книгу, до того страницы ее были истрепаны и разлохмачены. Ни разу не споткнувшись, не сбившись с изумительного ритма древней летописи, который зачаровал нас с первых же слов, Саша прочел:

«Поучение Владимира Мономаха (вставлено в Лаврентьевский список летописи под тысяча девяносто шестым годом):

Вышедши на войну, не предавайтесь лени; не надейтесь на воевод, не потворствуйте себе ни в напитках, ни в еде, ни в сне; стражу расставляйте сами и ночью, везде поставив караул, сами Ложитесь вместе с Ёоинами, а вставайте рано; да нб снимайте с себя оружие второпях, не подумавши; от такой небрежности человек может внезапно погибнуть. Берегитесь лжи и пьянства — это губит и тело, и душу. Когда пойдете куда по своей земле, не позволяйте ни своим, ни чужим отрокам обижать жителей, ни в селениях, ни в полях, чтобы вас не стали проклинать. А куда пойдете или где остановитесь в пути, везде напоите и накормите всякого просящего; особенно чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел,— простой ли человек, или именитый, или посол; если не можете подарить чем-либо, то угостите пищей или питьем: эти люди, ходя по разным землям, расславят человека, как хорошего или как дурного. Больных навещайте, мертвого пойдите проводить: ведь все мы смертны; не пройдите мимо человека, не приветствуя его».