— Сашка! — простонал Артемьев.— Не мучай, говори, как погиб Резниченко.

— Очень даже просто. Ты разве никогда не видел, как отдают богу душу? Мне важно не то. Я тяну, чтобы ты понял: Резниченко дешево себя не отдал. Он тоже убивал, и «Репу» мы все-таки взяли. Погиб он уже на поляне. Не в Ловати поплыл, а в собственной крови. Здесь густо рвалось. Одной миной меня кинуло вверх, потом об землю... Сколько лежал — не знаю. Открыл глаза — около меня никого нет. Подползает лейтенант, такой молоденький. Спрашиваю:

«Со мной был товарищ, где он?»

«Кто-то, говорит, стонет в воронке».

Там его и нашел. Осколком в спину. Что-то шепчет, а понять уже нельзя. Я его тут же перевязал индивидуальным пакетом. Мы с лейтенантом попробовали его тащить на КП полка. А что толку? Умер у меня на руках. Что-то хотел сказать. Я ухом к его губам. Он хрипит: «Плыви со мной рядом!..» Потом вот так дернулся и затих. Когда сабантуй кончился, я взял трех бойцов. Мы углубили воронку. Это и есть могила нашего Резниченко. У деревни Лука, на самом берегу Ловати.

7 октября.

Позвонил Куницын, приказал через Губера, чтобы Коблик отправился в 391-ю дивизию. Сейчас это самое пекло.

Я, конечно, попросил Губера разрешить и мне туда отправиться. Я сказал;

— При свойственной философам рассеянности не получилось бы с Кобликом какого-нибудь ЧП.

Это взорвало Губера:

— Знаете что, товарищ Ковалевский?.. Знаете, что я обязан вам сказать?..

Он долго не мог перескочить через это «знаете что». Наконец, взяв себя в руки, он сказал:

— Нельзя все время человека водить за руку, пускай привыкает. А потом, знаете, что я вам должен сказать? Знаете что?

Я подумал, что он опять не перескочит через «знаете что». Но ведь Губер, в сущности, добрый человек. Он показал мне свою «золотую улыбку» и закончил:

— Там хватает связных и без вас. И вы не можете доказать мне, что в триста девяносто первой дивизии писать историю легче, чем сидя здесь со мной за столом.

Но я не сдался. Нельзя в 391-ю дивизию — пойду на командный пункт армии. До Зуевых Горок нам с Кобликом будет по пути, а там посмотрим...

Я уже давно досадовал, что мне не удается видеть работу высшего командования армии.

Позвонил Куницыну:

— Товарищ комиссар, я прошу разрешить побыть у вас дня два. Это нужно для работы.

Куницын ответил:

— Приезжайте.

— Можно завтра?

— Да.

Это моя крупная победа.

Но Коблик расстроен: от Зуевых Горок в дивизию он пойдет один. Приуныл не только потому, что плохо ориентируется,— на севере, куда мы отправляемся, все гремит от канонады и бомбежных разрывов. Коблику надо идти к огню ближе, чем мне.

На днях зашел разговор, что было бы, если бы немцы сбросили воздушный десант. Коблик сказал, что вел бы себя нормально:

— Это ведь все-таки люди — здесь все понятно: надо убивать. Здесь все понятно, а вот авиация... я должен откровенно признаться, что перед ней я испытываю страх.

Удивительный закат: как шафраново-розовый светильник за матовым стеклом, нежно-нежно окрасил серые облака.

Скучаю без Марии Михайловны, без сына.

9 октября. Зуевы Горки.

Когда подходили к командному пункту армии, увидели неправдоподобную кошку.

Овраг порос мелким лесом. На дне — речушка, Заробская Робья с торфяною водой цвета хлебного кваса. В кустах и под деревьями — замаскированные грузовые машины; под обрывом— врезанные в толщу глины землянки. Ни одной избы нигде нет и в помине — все сожжено. Мощные удары артиллерии вдали — звуки боя. А здесь, на дне оврага, молодая кошечка играет с пойманной мышью: отскочит от нее, делает вид, что совсем забыла о ней, мышь побежит, кошка наскакивает на нее, игра начинается снова.

По дороге к Зуевым Горкам Коблик спросил, охотился ли я когда-нибудь и ловил ли рыбу. Я ответил, что умею общаться с природой без ружья и получать от этого общения все, что мне надо.

— А вы? — спросил я Коблика.

— Да! В детстве увлекался этим года два. Мы ловили в лимане под Одессой золотых рыбок. Их было там много. Мне было их жаль, а ребята их жарили.

Постепенно выяснилось, что Коблик «охотился» в питомнике, где разводили рыб для аквариума.

Высокий, для здешних мест даже очень высокий, обрыв над Заробской Робьей. В красной глине по всему откосу саперы понарыли землянок и соорудили блиндажи. Развороченная лопатами глина прямо-таки пылает, до того она яркая, почти что оранжевая. Чтобы хоть как-нибудь замаскировать КП армии от недоброго глаза, отвалы глины и свеженатоп-танные дорожки саперы запорошили сеном и забросали еловыми ветками. Но всего не закроешь.

Бригадный комиссар Куницын живет наверху в крошечной баньке, одиноко торчащей среди землянок. Он отвечает за моральное состояние всех бойцов и за политработу в армии. Он ежеминутно должен знать состояние всего армейского организма. А командующий уже оперирует более абстрактными, штабными категориями, больше заглядывая в карту и в оперативные сводки, чем в душу человека. С человеком он имеет дело, когда тот уже в ранге командира полка или реже—командира батальона.

Куницын дал мне прочесть тезисы ЦК ВКП(б), разосланные по армиям. Основной вывод из них — надо надеяться только на себя. В Америке и особенно в Англии работают сильные антисоветские группы, выступающие против второго фронта. Турки стягивают к нашей границе войска, туда же съезжаются разного рода белогвардейцы. В Японии нарастает стремление вторгнуться в Индию, чтобы встретиться с немецкими войсками у Персидского залива.

Трудно сохранять надежду на второй фронт.

Утром наконец я встретился с членом Военного Совета Тележниковым.

Коренастый старик, еще бодрый, но тяжеловатый — пояс ему требуется большого размера, лицо барственно-холеное, розоватая кожа натянута туго; круглая голова коротко острижена, но не догола—на ней искристо посверкивает ровная седина; глаза маленькие — медвежьи, совершенно черные. О нем у нас в армии говорят, как о человеке умном, такое же впечатление произвел он и на меня.

Тележников сидел на венском стуле со стариковской, домашней уютностью; на его полном теле тугой серовато-синий свитер, на ногах нитяные носки и ночные мягкие туфли.

Я вынул из сумки блокнот. Извинился и предупредил Те-лежникова, что буду прерывать его — спрашивать. К его чести надо сказать, что он охотно отвечал на все мои вопросы и уточнял детали.

Тон беседы — простой, искренний. Тележников иронически спросил, имея в виду первый раздел истории:

— Агитка?

Я признался:

— Как писатель я испытываю большое неудовлетворение от первой части. Она очень условна.

Наши взгляды с Тележниковым здесь совпадают: писать надо фундаментальнее, глубже и как можно правдивее.

Тележников посоветовал мне дней пять побыть на КП, присмотреться к оперотделу, к работе начальника штаба и командующего артиллерией армии.

Командующий армией Борановский (они живут с Тележниковым в одном блиндаже) встретил меня такими, казалось бы, зловещими словами:

— Ну, если пришел историк—я ложусь спать!

Он быстро снял китель и сапоги и лег на кровати поверх одеяла в носках и брюках. Однако слушал он наш разговор очень внимательно.

Во внешнем облике командарма, в резких чертах его костисто-худощавого лица с удлиненным подбородком сохраняется что-то плебейски-пролетарское, от времен гражданской войны (он был шахтером); и в то же время на него уже лег налет генеральского лоска: безукоризненно свежая, белоснежная сорочка с туго накрахмаленными манжетами, прихваченными в кистях рук агатовыми запонками.

В их блиндаже очень светло от двух электроламп и от белых простынь, прибитых для опрятности к стене, у каждого над кроватью; на двух небольших рабочих столиках — тоже белым-бело: у Тележникова опять-таки простыня, а у Борановского — деревенская скатерочка и даже с наивным простеньким кружевцем. Чисто, тепло, уютно. На столе у каждого — цветные карандаши в консервной банке из-под американской тушенки.

Я рад, что принят Тележниковым. Начало неплохое — вот я и приступил к изучению руководства армией,— но самый разговор с Тележниковым меня немного разочаровал. Я надеялся больше узнать от него о битве под Москвой. Член Военного Совета ничего не прибавил к тому, что я уже знал от Поростаева. Мало что дал мне и его рассказ о том, как он был вызван вместе с командармом В. И. Кузнецовым в Кремль к Сталину.

Решалась судьба Ударной. Армия перебрасывалась от Москвы к Старой Руссе, перед ней ставилась новая стратегическая задача: принять участие в отсечении немцев от Ленинграда. Однако Тележников в разговоре со мной придавал главное значение не этому факту, а больше тому, где кто сидел из членов Государственного Комитета Обороны. Тележников даже нарисовал в моем блокноте план кабинета и пометил крестом то место, где сидел Сталин.

Я решил повернуть ключ разговора по-другому, но в это время молчавшие до сих пор четыре телефонных аппарата заработали вдруг все сразу.

Взяв одну трубку, командарм сказал только два слова: «Все понятно!»—и тотчас же ее повесил. Быстро—один за другим — он стал натягивать сапоги на свои длинные, худощавые ноги. Вошедший в блиндаж адъютант хотел было помочь ему одеться, но командарм нетерпеливо вырвал китель из его рук и приказал:

— Соедините с Макаровым!

Разговор с командующим артиллерией был у него тоже короткий:

— Геннадий Петрович, дай Балабухе все, что у тебя есть. Не скупись—порадуй старика! Да, зажег Селяху. Атакует.

Для первого раза хватит. Не хочу быть навязчивым. Прощаясь, Тележников сказал мне:

— Не ждите, когда вас вызовут, заходите.

А Борановский крикнул, когда я уже взялся за скобку двери:

— Если бы это был газетчик — уж давно бы влез сюда, а историк человек скромный. Вы действуйте смелее!

Когда я вышел из блиндажа, все небо над горизонтом было охвачено зловещим багряным заревом. В полном безветрии огромное пламя над Селяхой приняло форму острой пирамиды и своей вершиной, как факелом, лизало край четко прочерченной, как бы обрубленной топором, тяжелой тучи... С немецкой стороны, сквозь гул канонады, совершенно явственно (радиорупор) доносились торжественные звуки органной музыки Баха.

Окаянное, сатанинское великолепие траурной, сырой осенней ночи в постановке фашистских изуверов.

Вчерашний пеший переход в тридцать пять километров не прошел для меня даром — большая вялость, хочется лечь. Среди дня забрался в оргинструкторскую землянку, лег под нары, где на глиняный пол брошен клочок сена, и вздремнул там немного.

В штабе я застал военкома штаба Перекалила, похожего на стройного красавца гусара из царской армии. Любопытная фигура в Советской Армии. Он чрезмерно благовоспитан, мягок и застенчив. Это ввело меня даже в заблуждение, когда я видел его у Поростаева,—уж слишком много он там улыбался и держал себя старомодно — «по-светскому». Здесь, в Зуевых Горках, он оказался умнее, чем я думал о нем.

Перекалин рассказал мне об отношениях между командармом Борановским, членом Военного Совета Тележнико-вым и начальником Политотдела Куницыным. Намекнул на щекотливость моего дела: разве может быть безразлично Тележникову то, скажем, каким я покажу в истории армии Поростаева, Куницына и тем более командарма?

Потом разговор зашел об отношении штабных работников к женщинам. Он утверждает, что у 99 процентов командиров нет какого бы то ни было интереса к половому вопросу— они поглощены войной. 1 процент имеет, как выражаются в штабе, «прикрепленных» женщин, с которыми живут: связистки, работницы столовых, АХО, военторга, медсанбатов и госпиталей, банно-прачечных отрядов. У этих нет никакой любви — голая, взаимно устраивающая, «выручающая» физиология, нет ни трагедий, ни проблем — оба пола смотрят на положение вещей обнаженно просто.

Сейчас уже ночь. Устал бесконечно. Побалую себя немного — закончу этот день похвалой самому себе: кое-чего я уже достиг в армии — для меня в Ударной открыто теперь все. Остальное будет зависеть от моего разума и умения работать — только от самого себя.

10 октября.

Внизу под обрывом, на излучине Заробской Робьи, стоит небольшой стожок сена, недалеко от дощатых кладочек — переход через Робью. Я отправился на другой берег, чтобы побыть на лужке, отдохнуть наедине хотя бы с полчаса. Вдруг из стога сена начинают доноситься патефонные звуки танго, напоминающие мне фильм «Под крышами Парижа». Оказывается, здесь, в сене, замаскирован патруль, охраняющий подход к КП с той стороны речушки.

Язык:

«У счастья нет позывных».

«Как вспомнишь, так даже кирпич в горло не лезет».

«Чихает, ему желают здоровья, а он говорит: «Спасибо! Теперь бы только в АХО получить новые валенки, и все будет в порядке!»

«Птица не родится в одно перо».

11 октября.

Тележников уехал в Озерки. Придется отложить продолжение нашей беседы. Чтобы не терять времени, я •все-таки отправился в 391-ю дивизию, пользуясь тем,-что здесь,. в Зуевых Горках, я вышел из-под власти «золотой улыбки».

Особой нужды, конечно, не было идти по такой дороге, жуткой от еле вылазной грязи. Но Коблик пошел туда, и мне не хотелось бы давать повод думать, что я избегаю таких мест.

Я вышел из Зуевых Горок в нелетную погоду — моросил дождик, а под вечер небо расчистилось. И что они только, сволочи, не вытворяли: овраги, поляны — весь лес наполнился напряженною музыкой смерти; «мессершмитты», пикировщики и «юнкерсы» стригли и брили лес, сверлили и рвали в клочья ели, березы и сосны, и казалось, что они уничтожали вместе с тишиной и самый закат и оттого только и ночь наступила, что бесчинствовала авиация.

Но самое удивительное, что никаких жертв от этого беснования в дивизии в этот вечер не было — все бомбы и пули сыпались мимо, изуродован только многострадальный лес.

Я попал на собрание, где зачитывали указ Верховного Совета об упразднении института военных комиссаров.

В перерыве между чтением, когда немецкая авиация крушила лес вдоль Черного ручья, Коблик успел мне шепнуть с неожиданным спокойствием: